— Я не… умру.
— Исповедуйся сейчас, тамплиер. Если умрешь без отпущения грехов, тебе придется предстать перед Сатаной.
Жоссеран попытался сесть, но боль, словно нож, пронзила мозг, и он громко вскрикнул.
— Я облегчу тебе задачу. Я произнесу исповедь за тебя. Повторяй мои слова. «Прости меня, Отче, ибо я грешен. Я согрешил в сердце своем, ибо питал нечистые помыслы о ведьме Хутулун. Ночью я осквернял себя, думая о ней, и проливал при этом семя свое». Говори.
— Будь ты проклят, святоша, — прохрипел Жоссеран.
— Ты возжелал ее. Это смертный грех, ибо она магометанка и ведьма. Ты должен получить отпущение!
Жоссеран закрыл глаза.
— Говори! «Я говорил против Его Святейшества Папы и против Уильяма, его наместника. Я изрекал кощунства».
— Я не… умру… и не нуждаюсь… в твоем отпущении.
— Открой глаза, тамплиер! — Жоссеран почувствовал на лице зловонное дыхание священника. — Еще до конца этой ночи ты предстанешь перед своим Отцом небесным!
«Перед отцом, — подумал Жоссеран, — или перед Отцом Небесным?» Он не знал, какой встречи боится больше.
— Ты предстанешь перед судом и будешь низвергнут в геенну огненную. — Уильям поднял правую руку, держа ее перед глазами Жоссерана. — Если только я не отпущу тебе грехи этой рукой! Этой рукой!
«Давай, — подумал Жоссеран. — К чему это упрямое сопротивление исповеди?»
Он дождался, пока отца вызовут на совет в Париж. Король Людовик призвал к новому вооруженному паломничеству в Святую землю, чтобы освободить Иерусалим от сарацин. Как рыцарь и вассал графа Бургундского, его отец был обязан откликнуться на призыв к оружию.
В ту же ночь Жоссеран пришел к ней в ее покои. «И да простит меня Бог, — подумал он. — Четырежды он овладел ею в ту ночь, совокупляясь, как пес, а она стонала под ним, и их пот и семя проливались на ложе его отца. И каждый раз, когда он соединялся с ней, он слышал смех Дьявола, увлекавшего его в ад».
О чем он только думал?
На следующую ночь он пришел снова. Чем глубже он погружался в свой грех, тем меньше это его заботило. Иногда, казалось, единственный способ унять боль вины — это согрешить снова.
Он топил свою совесть в ее горячей, влажной плоти. Была ли в этом и толика гордыни — взять то, что принадлежало его отцу, юношеское высокомерие, убеждавшее его, что теперь он стал более великим мужчиной?
— Сегодня ночью ты узришь Христа или узришь Сатану. Что скажешь?
— Я не… грешил с ней, — прохрипел Жоссеран.
— Ты согрешил с ней в сердце своем! Это одно и то же!
Жоссеран поморщился.
— Уверен, Бог не спит на небесах, переживая о моем отчаянном и одиноком наслаждении во тьме. Твой Бог хуже любой тещи!
Он услышал, как Уильям с шипением втянул воздух, услышав это новое кощунство.
— Ты должен исповедаться!
«Да, исповедаться, — подумал Жоссеран. — Пусть будет по-его. Какая теперь разница?»
Монах снял с варвара одежду. Лицо его было багровым, но кожа на плечах и руках была как полированная слоновая кость. Грудь и живот покрывал тонкий ковер волос, отливавших бронзой в свете костра. Мышцы его были тверды, как крученые канаты.
От его странного вида у нее перехватило дыхание. Нагой, он казался ужасающим, но в то же время, каким-то странным образом, и волнующим.
Она не могла понять, почему смерть одного варвара так ее задевает. Ее беспокойство, конечно, было лишь из-за гнева отца, если она не сможет доставить своих подопечных в целости и сохранности в Каракорум, как ей было приказано.
Какова бы ни была причина, она не могла дать ему умереть.
Уильям услышал звук за спиной и повернул голову.
— Ты!
Она вошла спиной вперед, как и в ордо Кайду. Она пела низкое, ритмичное заклинание на дьявольском языке татар. За ней вошли трое ее воинов с суровыми лицами. Хутулун прошаркала в центр шатра и опустилась на колени у огня, сжимая свой тряпичный цеп и бубен — орудия Дьявола.
Глаза ее закатились.
Он попытался прикрыть нагое тело Жоссерана.
— Вон отсюда! — крикнул он и схватил ее за плечи, чтобы вытолкать. Тут же ее татарская стража подхватила его под руки и выволокла наружу. Они связали ему запястья ремнями и бросили на холодную землю — выкрикивать свои протесты в одинокую ночь.
Уильям рыдал от бессилия. Дьявол вот-вот утащит еще одну душу в ад.
***
XL
Жоссеран открыл глаза. Древесный дым лениво тянулся сквозь крышу; слабый желтый солнечный свет косо падал на ковры. Полог у входа был откинут, открывая вид на высокий зеленый луг. Он услышал ржание лошадей.