Быстрота, с которой ночь опускалась на пустыню, удивила Жоссерана. Словно тебя бросили в темницу без окон и захлопнули за тобой железную дверь.
Иногда поздно вечером они видели вдали одинокий караван-сарай, и Хутулун заставляла их ускорять шаг, чтобы добраться до него до заката и найти укрытие за его желто-серыми стенами. Они измученно растягивались среди тюков и пеньковых веревок, над их кострами шипели котлы, и они были благодарны за укрытие от неумолимого пустынного ветра.
Но в другие ночи им приходилось разбивать лагерь в открытой пустыне, сгрудившись у скудного костра, сложенного из высушенного на солнце верблюжьего помета. Татары называли это арголом, и в этой бесплодной дикой местности это было их единственным источником топлива. По крайней мере, его всегда было в избытке, так как путь, которым они шли, был путем всех караванов; он был отмечен грудами камней через каждые четверть лиги. Одноглазый собирал корзины помета во время их дневного перехода, а когда они останавливались на ночлег, татары собирали еще по несколько пригоршней, пока разжигались костры.
Потом они ели жидкую похлебку из кобыльего творога, ставшую их основной пищей, прежде чем провалиться в черный, измученный сон на твердой земле, свернувшись калачиком в своих овчинах.
И тогда наступала очередь вшей начинать свой пир.
Однажды ночью Жоссеран остался сидеть, сгорбившись, у остывшего костра, еще долго после того, как остальные татары свернулись калачиком и уснули в своих дээлах. Хутулун тоже не уходила; он гадал, не стала ли она искать его общества так же сильно, как он теперь жаждал ее.
Уильям бодрствовал, сколько мог, словно нищий на пиру, но усталость наконец одолела его. Оставшись одни, Жоссеран и Хутулун смотрели, как умирает огонь, слушая рокочущий храп татар. В темноте Одноглазый бормотал что-то демонам, одолевавшим его во сне. Верблюды фыркали и лаяли.
— Расскажи мне о себе, христианин, — тихо сказала Хутулун.
— Что ты хочешь знать?
— Расскажи мне об этом месте, о котором ты говоришь. Об этом Утремере. Ты там родился?
— Нет, я родился недалеко от города Труа, в Бургундии, провинции страны под названием Франция. Я не видел его уже пять лет, а то и больше. С тех пор моим домом стало место под названием Акра, великий город и крепость у моря.
— Каково это — жить в крепости? Тебе не кажется иногда, что ты в тюрьме?
— Я всю жизнь прожил за каменными стенами. Я к этому привык. Это эти бескрайние просторы пугают меня.
— Я бы никогда не смогла жить за стеной. Цивилизованному человеку нужна трава под ногами и оседланный конь.
Он посмотрел на небо. Оно было как кусок черного бархата, усыпанный алмазами. Прекрасное, но оно заставляло его чувствовать себя нагим.
— Однажды, когда я был ребенком, я решил узнать, сколько на небе звезд. Я вылез ночью из замка, лег в поле и начал считать.
— И сколько их?
— Не знаю. Я уснул. Отец нашел меня под большим дубом, почти замерзшего, и ему пришлось нести меня домой. Я очнулся на меховой шкуре у большого камина. С тех пор я больше никогда не хотел так близко знакомиться с ночью. И так холодно мне тоже никогда не было. До Крыши Мира.
Он вспомнил, как руки отца обнимали его, согревая, как его борода щекотала щеку. Это должно было быть приятным воспоминанием, но оно было омрачено печалью, как и многие другие его воспоминания.
«Может, ему следовало оставить меня там, под тем дубом», — подумал Жоссеран.
— Мой отец много раз приносил меня домой, — сказала Хутулун. — Я всегда убегала по ночам. Я хотела летать, касаться звезд кончиками пальцев. — Она протянула руку к ночному небу. — Христианин, у вас есть имена для звезд?
— Вон та — Полярная звезда, — сказал он, указывая на север, — но у нас есть и названия для скоплений звезд. — Он указал над головой. — Например, вон то мы называем Большой Медведицей. Если долго смотреть, можно представить себе очертания медведя.
— Тогда у тебя прекрасное воображение, — сказала она, и он рассмеялся. — Для нас это Семеро Гигантов. Видишь ту звезду, вон там. Это Золотой Гвоздь. Там боги привязывают своих коней.
— Вы верите в нескольких богов?
— Я верю, что их может быть несколько. Кто знает?
— Но есть только один Бог, который сотворил нас и все сущее.
— Откуда ты знаешь, что бог только один? Ты был на Голубом Небе, чтобы убедиться в этом?
— Это моя вера.
— Вера, — повторила она. — У меня есть вера, что мой конь довезет меня до конца пути. Остальное я должна знать сама.
Они немного помолчали.
— У тебя есть дети, христианин? — внезапно спросила она.