— Была. Дочь.
— Что с ней случилось?
— Она умерла.
— А твоя жена?
Он замялся. Сколько он должен рассказать этой женщине о своем прошлом? И даже если расскажет, сколько она сможет понять, если ее обычаи так сильно отличаются?
— Она далеко, во Франции.
— Ты ее любишь?
— Я любил ее тело.
— Давно ты ее не видел?
— Уже много лет. Думаю, она уже и забыла, как я выгляжу.
— Почему ты к ней не вернешься?
— Потому что она, по правде, не моя жена. Она принадлежит другому. Это грех на моей душе.
Хутулун кивнула. Взять жену другого мужчины было преступлением и у татар. Она плотнее закуталась в шарф, защищаясь от холода. Он видел только ее глаза и отблеск огня в них.
— Скажу тебе откровенно, — произнес он. — Я никогда не думал ни об одной женщине как о чем-то большем, чем подушка, нечто мягкое, с чем можно лечь ночью. Я не слишком вольно говорю?
— Нет, конечно. У моего отца много жен, которых он держит для телесных утех. Но любимая жена у него только одна, и теперь, когда он стал старше и кровь его остыла, он проводит с ней большую часть времени. Они много разговаривают.
— Иметь больше одной жены — это неправильно.
— Почему?
— Мужчина должен контролировать свои низменные желания. Они оскорбляют Бога.
— Это то, чему учит тебя твой святой человек?
— Может, я его и не слишком жалую, но я верю, что он понимает волю Божью лучше меня.
— Как человек может понять волю богов? Столько в жизни неопределенного.
— Закон Божий незыблем. А дело людей — его соблюдать.
— Меня с детства учили подчиняться лишь закону Чингисхана, нашего Великого хана, потому что именно это делает нашу империю сильной. А что до богов, мы стараемся прислушиваться к духам Голубого Неба, как можем. Но ни в чем нет уверенности.
— Твой Чингисхан учил тебя, что мужчине правильно иметь столько жен, сколько он пожелает?
— Женщина — это не просто теплое место для твоих желаний, христианин. Это еще и голодный рот, и у нее есть чрево, чтобы растить детей. Не аппетит мужчины ограничивает его желание к женщинам, а его богатство. Чингисхан говорит, что по закону мужчина не может брать жену другого для своего удовольствия; ибо это действительно преступление. Но только потому, что это угрожает миру в роду, а не потому, что это оскорбляет Дух Голубого Неба.
Жоссеран и представить не мог, что будет так откровенно говорить с женщиной о подобных вещах. Но здесь, под холодным сводом звезд и среди одиночества пустыни, он чувствовал себя свободным от уз своего общества и тирании своего Бога. Но ведь Бог был богом всех людей, не так ли, а не только богом франков?
— Скажи мне, — спросила она, — эта исповедь, о которой ты говоришь, то, что вы делаете со своими шаманами. Что вы им рассказываете?
— Мы рассказываем им о наших грехах.
— Ваших грехах?
— О вожделении к женщинам. О блуде.
— Значит, вы должны рассказывать им только о том, что делаете с женщинами?
— Не только. О нашей лжи, о насилии над другими. И о наших нечистых мыслях.
— Ваших мыслях?
— Если мы завидуем. Или если мы слишком горды.
— Значит, вы стыдитесь того, что делает вас человеком, а не богом. — В ее голосе звучало недоумение. — Это мешает вам грешить? Вам становится лучше, когда вы это делаете?
— Иногда. Я все еще живу в страхе вечного наказания.
— У вас бог, который делает вас слабыми, а потом наказывает за вашу слабость. Тебе это не кажется странным?
Он не знал, что ей ответить. Он снова подвел свою веру. Он не мог даже защитить свою религию в споре с татарской женщиной! Вместо этого он сказал:
— Ты говорила, что видела старика, ехавшего со мной в горах.
— Ты мне не веришь.
— Мне трудно в это поверить. И все же мне любопытно.
— Старик там, веришь ты в это или нет. Он там, любопытно тебе или нет.
— Если бы это было правдой, я думаю, я знаю, кто этот человек.
— Я говорю то, что вижу. Мне не нужны твои объяснения. Это не обязательно.
— Ты описываешь моего отца.
— Твой отец мертв? — Когда он кивнул, она сказала: — Почему это для тебя странно, христианин? Наши предки всегда с нами. Мы должны их чтить, иначе они принесут нам несчастье.
— Ты веришь, что дух моего отца последовал бы за мной сюда, чтобы защитить меня?
— Конечно. Зачем еще ему быть там, ехать позади тебя?
— Зачем еще? Чтобы проклясть.
— Если он тебя проклинает, почему он не сбросил тебя с горы, когда ты пошел спасать своего шамана?
Жоссеран не нашел, что ответить. Ему отчаянно хотелось ей верить. И еще сильнее — обнять. Сердце его молотом колотилось о ребра, а внизу живота разливалось маслянистое тепло.