— Что не так? — прошептала она.
— Дьявольская работа!
— Художник лишь изобразил то, что было похоже на твои недавние встречи с той женщиной и ее двумя дочерьми.
— Это грех.
— Ты говоришь мне, что это грех, и все же две ночи назад ты без особых колебаний отдался тем женщинам. Видно, я совсем не понимаю, что значит быть христианином.
Он не видел ее лица в полумраке пещеры, но услышал упрек в ее голосе.
— Уильям говорит, что плотская любовь — орудие Дьявола. То, что я сделал, — неправильно.
— То, что ты сделал, — естественно. Это было бы неправильно, только если бы муж той женщины не знал, что ты делаешь. — Она снова повернулась к фризу. — Посмотри на эту картину. Видишь? Бог, что так бесстыдно пользуется орудием Дьявола, — это Шива, бог личной судьбы. У каждого из нас есть судьба, говорит Боркан, но у нас есть и выбор. — Она легко провела пальцем по поверхности темперы. — Разве ты не думал о нас, соединенных так, как Шива соединен со своей женой? Разве ты не думал иногда, что это твоя судьба? И моя?
Голос его прервался.
— Ты знаешь, что думал.
— И все же я не отдана тебе в жены и никогда не буду. Разве это для тебя тоже не грех, христианин?
— Зачем ты меня дразнишь?
Она подошла ближе к росписи, где владыка, которого она назвала Шивой, покрывал свою жену, как кобылу.
— Эта жажда. Она лишает нас покоя, но мы не можем от нее избавиться. Ты и твой шаман говорите, что знаете путь лучше нас, татар, и все же вы безумствуете от своей природы, как человек, заблудившийся в пустыне, мучается от жажды.
Он не мог этого отрицать.
Она положила руку ему на плечо.
— Нам пора.
Он разозлился. Женщины должны быть скромными, их нужно защищать, оберегать. Эта дикая леди не была ничем из этого. Так почему же его так тянуло к ней? Сначала она заставила его усомниться в своей вере, теперь она заставляла его сомневаться даже в собственном сердце. И все же, по правде, она лишь давала голос каждому сомнению, каждой мятежной мысли, которые у него когда-либо были и которые он никогда не осмеливался высказать. Она была подобна зову сирены, обращенному к той части его души, которую он прятал всю свою жизнь. Его захлестнули кощунственные мысли, еретические идеи и отчаянная тоска по чему-то недостижимому.
— Нам пора, — повторила она.
Он не двигался. Руки его висели по швам.
— Христианин?
— Я покинул Акру, чтобы доставить монаха к вашему царевичу Хулагу. Я думал, что вернусь за стены в течение месяца. Я ничего из этого не хотел.
— Начиная любой путь, мы не можем знать, куда он нас приведет. На пути возникают препятствия и заставляют нас сворачивать на другие тропы. Таков порядок вещей. Пойдем. Нам пора. Скоро стемнеет.
Он последовал за ней из пещеры. Снаружи солнце было медным шаром, и долина тонула в тени. Призрачная луна висела в небе изысканного цвета. Он протянул к ней руку, чувствуя, что она достаточно близко, чтобы дотронуться.
Он пошел за Хутулун по тропе, оставив идолов нести свою одинокую стражу на горе еще одну ночь.
***
LVI
Одноглазый указал на север.
— Пылающие горы, — сказал он.
Цепь красных холмов тянулась к горизонту, насколько хватало глаз. Бесчисленные реки прорезали в их склонах овраги, создавая на красной глине узоры, похожие на языки пламени. В послеполуденной дымке горы и впрямь казались стеной огня.
И все же худшая часть пустыни была еще впереди.
Жоссеран шел в тени своего верблюда, предпочитая это постоянной тряске на жестком деревянном седле и пытке солнцем. Он слышал, как позади него тяжело дышит Уильям.
— Приятный денек для прогулки, брат Уильям.
— Я в агонии.
— Состояние, высоко ценимое перед Богом. Однажды тебя канонизируют. Тогда все это покажется пустяком.
— Не насмехайся надо мной, тамплиер.
Жоссерану стало его почти жаль. Лицо монаха покрылось волдырями от солнца, борода спуталась, а плоть сошла с лица — жара, усталость и благочестие взяли свою ужасную дань.
— Я не хотел насмехаться.
— Боюсь, я ошибся, доверив тебе свою жизнь.
— Ты все еще жив, не так ли? Не забывай, кто спас тебя в тех проклятых горах. Хотя я так и не услышал за это ни слова благодарности.
— На то была воля Божья, чтобы я выжил. Возможно, Он хочет сделать меня орудием твоего спасения. Хотя я вижу, ты сопротивляешься этому на каждом шагу. Ты нарушил свое слово. Ты сказал, что исповедуешься мне прошлой ночью.
— Мои грехи подождут.
— Куда ты ходил с татарской ведьмой?
— Она хотела показать мне пещерные росписи, которые эти последователи Боркана оставили в одной пещере.