Убедившись, что их собственные верблюды как следует устроены на ночь, Хутулун направилась от загонов к брезентовым навесам деревенского базара, следуя за ароматами специй и жареного мяса.
Жосс-ран окликнул ее и подбежал. На мгновение она заколебалась. Она знала, что остальные шепчутся о том, как много времени она проводит с ним. В конце концов, она была царевной и шаманкой, и им не нравилось ее игривое и дружелюбное отношение к этому варвару.
В пещере Жосс-ран признался, что хочет обладать ею, и ее не оставило равнодушным его желание. Но мысль о нем как о муже была настолько фантастической, что удивительно было уже то, что она вообще допускала ее, даже в своем воображении. Этот человек был так отчужден от своей собственной природы и так раздираем в своей душе, что ей казалось невозможным, что он когда-либо обретет покой. Как могла женщина полюбить такого мужчину, даже если бы это было дозволено?
Когда он подошел ближе, она увидела, что он что-то держит под плащом.
— Ты хотела увидеть одну из наших книг, — сказал он.
— Твою святую книгу? Она у тебя с собой?
Он достал из-под плаща Псалтирь. У нее был толстый черный переплет из тисненой кожи с золотыми письменами. Он раскрыл ее перед ней.
— Она написана на языке, который называется латынь. Эти стихи — песни во славу Божью.
Она видела подобные сокровища и раньше; у ее отца было несколько иллюминированных Коранов магометан. Это была редкая драгоценность, ибо в степи их осталось немного. Говорили, что Чингисхан, зажегши ими костер у стен Бухары, превратил ночь в день.
Псалтирь была покрыта дорожной пылью, но в остальном не повреждена. Она наугад открыла ее и провела пальцем по страницам. Некоторые буквы были подсвечены киноварью и королевской лазурью, каллиграфия была очень точной, похожей на куфическое письмо на мечетях в Самарканде, но без его плавной текучести. Там были прекрасные картины, чудесно исполненные, которые напомнили ей пещерные росписи в пустыне, хотя в этих изображениях не было той же энергии или радости.
— Ты отдашь это Великому хану? — спросила она.
— Уильям надеется открыть ему тайны нашей веры.
— Он даже тебе их открыть не может.
Она пролистала страницы священной книги, которую он ей дал, а затем вернула ее.
— Спасибо. Теперь мы оба показали друг другу свои пещеры.
— Я бы показал тебе гораздо больше, если бы мог. В моих землях есть много такого, чему бы ты подивилась.
— Я дивлюсь степям, горам и рекам. Ко всему остальному я лишь любопытна.
— И все же… — начал он, но не смог закончить. Их разговор прервал шум из верблюжьих загонов. Уильям повалил Одноглазого на землю и схватил его за горло. Одноглазый, шаря в поисках ножа, осыпал его проклятиями на тюркском. Жоссеран поспешил к ним.
— Уильям? Что случилось?
— Этот вор украл мою Псалтирь!
— Никто ее не крал, — сказал Жоссеран. Он поднял книгу псалмов.
Уильям в замешательстве уставился на него. Он скатился с погонщика верблюдов, который поднялся на ноги, отряхнул свой халат и для верности плюнул Уильяму в лицо, прежде чем зашагать прочь.
Уильям посмотрел через плечо Жоссерана на Хутулун.
— Ты позволил ведьме ее осквернить?
— Она ее не оскверняла. Она хотела лучше понять тайны нашей веры. Кто знает? Может, ты обретешь в ней новообращенную.
Уильям выхватил книгу из его рук.
— Я скорее окрещу Дьявола! — Он погрозил ему костлявым пальцем. — Ты зашел слишком далеко! — Уильям бросил на Хутулун взгляд, полный чистой ненависти, и зашагал прочь.
Одноглазый проводил его взглядом.
— Чтоб у тебя в ушах выросли чирьи размером с арбуз, — крикнул он ему вслед, — и чтоб твой стебель превратился в курицу и клевал твои яйца по зернышку за раз!
Жоссеран повернулся к Хутулун.
— Кажется, я его сильно обидел. Он думает, ты осквернила его святую книгу.
— Не Псалтирь его оскорбляет, — ответила она. — Твой шаман очень боится женщин. Я вижу его слабость, и он это знает.
— Он не боится женщин. Он их просто презирает. — Он улыбнулся. — Это разные вещи.
— Ты и вправду так думаешь? — сказала она, грустно улыбнулась и отвернулась.
«О, но ты ошибаешься, — подумала Хутулун, уходя. — Твой святой человек боится меня, как и всех женщин». Она почувствовала трещину в душе священника в ту первую ночь в юрте Тэкудэя, и хотя она не видела, как это произойдет, она знала, что однажды его слабость расколется по этой трещине и сломает его.