***
LVIII
Озеро образовывало идеальный полумесяц между дюнами, гладкая черная вода была окружена осокой и тростником. Жирная желтая луна висела над руинами храма на берегу. Жоссеран различил слабый огонек масляной лампы, почувствовал запах ладана, курившегося в горшках у алтаря.
Хутулун стояла у кромки озера, ветер развевал шелковый шарф у ее лица.
— Слышишь, Жосс-ран?
Он склонил голову, прислушиваясь.
Это был звук всадников, грохот конских копыт по песку. Его рука инстинктивно легла на меч.
— Не тревожься. Это всего лишь Поющие пески.
— Они повсюду вокруг нас! — крикнул он.
— Там ничего нет. Лишь призраки. Духи пустыни.
Он вложил меч в ножны, снова прислушался. Она была права. Звук исчез.
— Поющие пески? — повторил он.
— Некоторые говорят, это просто звук ветра, гуляющего по песку. Но уйгуры верят, что здесь есть города, давно погребенные под наступающей пустыней. Они говорят, что звуки, которые ты слышишь, — это души мертвых, взывающие из-под дюн.
Он содрогнулся и прижал руку к кресту на шее.
— Духи одиноки, — сказала Хутулун. — Они ищут новые души, чтобы те присоединились к ним.
— Присоединились?
— Они охотятся на караваны, что пересекают пустыню. Путник отстает от своего отряда, слышит стук копыт и бросается через дюны в их сторону, пытаясь догнать. Но чем быстрее он спешит, тем дальше кажутся звуки, заманивая его все глубже в дикую пустошь. К тому времени, как он понимает, что это всего лишь духи песков, он уже безнадежно заблудился, и пустыня забирает его.
Ветер рябью пробежал по поверхности воды.
Жоссеран снова услышал его — на этот раз барабанный бой был так близко, что ему показалось, будто на гребне ближайшей дюны вот-вот появится войско. Но затем звук внезапно растворился в ветре.
— За это путешествие я видел и слышал такое, во что никто никогда не поверит, когда я вернусь.
— Впереди еще много чудес, Жосс-ран.
— Нам еще далеко ехать?
— Теперь уже недолго. Не успеет взойти полная луна, как ты узришь лик Хана ханов.
— Это все время, что осталось?
— Разве это путешествие для тебя недостаточно долгое? Горы были недостаточно высоки, эта пустыня слишком мала?
Он не ответил ей.
— В Кумуле мы обменяем верблюдов на лошадей и поедем на север, к Каракоруму. Ты присягнешь на верность Великому хану, а затем вернешься в Христианию.
— Я здесь не для того, чтобы присягать на верность вашему хану.
— Нет, но ты присягнешь.
Поющие пески вернулись, на этот раз звук был очень похож на голоса, высокие, как григорианское пение в церкви. Он мог понять, как человека может потянуть за ним.
— Разве ты не жаждешь вернуться к своим? — спросила она.
— Часть меня не хочет, чтобы это путешествие заканчивалось.
— Все путешествия заканчиваются. Лишь ветер и воды никогда не меняются. — Она вздохнула. — Говорят, песок сюда каждый день надувает ветер, но озеро никогда не наполняется и никогда не меняет своей формы. Ты мечтаешь о своей победе над сарацинами; в Каракоруме другие люди мечтают стать Ханом ханов. Но дни идут, ветер дует, люди умирают, империи рушатся. А озеро все здесь, такое же, каким было всегда, как пустыня, степи, горы. Ветер скользит по его поверхности, и песок шепчет. И все люди забыты.
— Значит, мы глупцы, если не ловим каждый дарованный нам миг.
Она стояла у кромки озера, силуэт ее вырисовывался на фоне луны. «Сколько тебе лет? — гадал он. — Восемнадцать зим, двадцать? В тебе дерзость марсельской шлюхи, высокомерие королевы и ум философа. Я никогда не знал такой женщины, как ты. Интересно, каково твое тело и какие страсти ты приберегла для своего мужа? Интересно, смогу ли я потерять себя в тебе, сможешь ли ты стать тем сердцем, где все мои страсти наконец обретут покой?»
— Почему ты так на меня смотришь? — внезапно сказала она.
— Я думал о том, как ты прекрасна.
По правде, он не мог разглядеть ее в темноте. Ее красота хранилась в его памяти: ее экзотические миндалевидные глаза; выбившаяся на ветру прядь иссиня-черных волос; ее кожа, обожженная ветром до бронзы.
— Ты ухаживаешь за мной?
— Если бы мог.
— Потому что считаешь меня красивой? Но что красота дает женщине? Она меняет свою свободу на юрту мужа и выводок детей. Жеребец покрывает свою кобылу и удовлетворен. Он по-прежнему свободен. А прекрасная кобыла оказывается в плену у своего потомства. Я не понимаю, почему та прелесть, что ты видишь во мне, — такой уж чудесный дар.