Жоссерану было безразлично содержимое сумы. Все его мысли были о Хутулун. Она была рядом с ним, когда началась стычка. Что с ней случилось? Выжила ли она?
Сартак присел рядом с ним на корточки.
— Прости за удар по голове; мы лишь защищались. Ты сражаешься как лев. Ты ранил двоих моих людей.
— Я предпочитаю общество других.
Сартак посмотрел в ночную тьму.
— Если хочешь их найти, они где-то там, в пустыне. Но тебе придется бежать как ветер, ибо они уже за много миль отсюда. Наши кони быстры, а у них лишь верблюды.
— Значит, вы не всех их убили?
— Мой приказ был — захватить только тебя и твоего спутника.
— Некоторые из них еще живы?
Сартак склонил голову набок.
— Тебя это волнует?
— Женщина? Женщина, что вела наш отряд? Она мертва?
Среди татар пронесся шепот. Сартак, казалось, был потрясен.
— С вами была женщина?
— Что с ней случилось?
— Мы не видели никакой женщины. Лишь татарских отступников. Разбойников из степи.
«Вы должны были ее видеть! — подумал Жоссеран. — И все же…» Возможно, этот Сартак говорил правду. Когда она обматывала голову платком, как и другие мужчины, как бы они узнали? Он предположил, что никогда не узнает, выжила ли она. По крайней мере, его мучениям пришел конец. Теперь он исполнит свой долг перед Великим магистром тамплиеров и перед своим Богом. Он доставит посланника Папы к Хубилаю и постарается забыть, что когда-либо помышлял предать свою веру и своих братьев по оружию ради дикарки и ведьмы.
***
LXIII
Они неслись по равнине гэби во весь опор, перепрыгивая овраги на головокружительной скорости. Жоссеран снова вверил себя нежной милости татарских пони. Измученный месяцами пути и больной от раны на голове, на этот раз он даже не пытался стоять на стременах, как они, а смирился с тряской, сгорбившись в седле, лига за лигой, сотрясавшей позвоночник.
Его новые спутники, как он узнал, были кавалеристами из личной императорской гвардии Хубилая. По имени он знал только Сартака; двух других, которые, казалось, были его лейтенантами, он окрестил Злюкой и Пьяницей. Злюка хмурился и плевался на землю каждый раз, когда Жоссеран приближался; Пьяница получил свое прозвище в первую же ночь, когда они остановились в караван-сарае, и он упился черным кумысом и, шатаясь, бродил по двору, распевая во все горло.
Сартак был приятным малым, и Жоссерану было трудно его невзлюбить, несмотря на обстоятельства. Он присел рядом с ним в свете костра и подробно рассказал об их гражданской войне, поведав, что Ариг-Буга и его сторонники в Каракоруме — сплошь бездельники и дураки, и уверенно предсказал их истребление.
Жоссерану было все равно, какой из их ханов победит, но это ставило перед ним и Уильямом дилемму: даже если они договорятся с этим Хубилаем, какой в этом будет толк без согласия другого? И как им вернуться в Акру, если Кайду и его последователи перекроют Шелковый путь, преградив им дорогу? Как воины, эти люди были лучше экипированы, чем отряды Кайду. Помимо лука и трех деревянных колчанов со стрелами, у каждого на боку висела железная булава или боевой топор, а к левой руке был привязан кинжал.
— А это для чего? — спросил его Жоссеран, указывая на шелковую рубаху, которую Сартак носил под своим пластинчатым доспехом. — Там, откуда я родом, шелк носят только женщины и императоры.
— Это защита, — сказал Сартак. — Шелк прочный. — Он потянул за край ткани. — Он не рвется, так что даже если стрела пробьет мой доспех, он обмотается вокруг наконечника и уйдет внутрь. Это облегчает извлечение стрелы, не повреждая сильно плоть.
— Надо бы и мне такую достать, — сказал Жоссеран.
— Посмотрю, что можно для тебя сделать, варвар. Если когда-нибудь будешь сражаться против нас, тебе понадобится целый тюк шелка!
***
LXIV
— Нефритовые ворота, — объявил Сартак. С одной стороны зеленые фронтоны крепости вырисовывались на фоне заснеженных гор Цилианьшань. Треугольные изумрудные и белые флаги трепетали на бунчуках на стенах. С другой стороны возвышалась цепь черных холмов, которые их спутники называли Конской Гривой.
Пьяница указал на руины стены, которую цзиньцы построили между своей землей и степями для защиты от предков Чингисхана.
— Можете сами судить, насколько хорошо она им послужила, — сказал он, смеясь.
Вдалеке они увидели лоскутное одеяло полей и рощи тополей.
— Отсюда, — сказал Сартак, — равнина сужается до долины, что пролегает между Цилианьшанем и Конской Гривой. Здесь мы прощаемся с Такла-Маканом. — И он сплюнул на песок.