— А теперь скажи ему, что мы требуем немедленно прекратить разорение христианских земель и советуем ему, если он не желает впасть в вечное проклятие, немедленно покаяться и пасть ниц перед Иисусом Христом.
Он снова повернулся к Хубилаю.
— Великий Владыка, мы посланы нашим царем, чтобы предложить тебе союз.
Впервые Император, казалось, очнулся от своего оцепенения. Его глаза моргнули, и он что-то прошептал своему наставнику.
— Сын Неба желает знать больше об этом союзе, о котором ты говоришь, — сказал Пагба-лама. — Союз против кого?
— Против сарацин на западе. Ваш великий царевич Хулагу находит их общим врагом с нами. Мой господин велел мне прийти сюда и предложить объединить наши силы против них.
Император обдумывал это предложение. «Момент может быть удачным», — подумал Жоссеран. Если он действительно борется за свой трон, в его интересах обезопасить свои западные границы, прежде чем посылать этого Хулагу против внутренней угрозы.
Он ждал несколько долгих минут, пока Император обдумывал ответ. А потом услышал громкий храп. Повелитель Повелителей уснул.
— Сын Неба слышит твои слова, — сказал Пагба-лама. — Он говорит, что подумает над ними и поговорит с тобой снова.
И их бесцеремонно выпроводили.
Выходя из Зала для аудиенций, Жоссеран отметил, что правило, о котором так грозно предупреждал их Сартак — не наступать на порог, — стражниками не соблюдалось. Возможно, потому, что почти вся толпа была не в состоянии его соблюдать. Многие из придворных не только наступали на него, но некоторые и вовсе падали прямо на него ничком, мертвецки пьяные.
***
LXXIII
— Он неряха и пьяница, — прошипел Уильям, когда они вышли из зала. — Видишь, как он себя ведет! Они — безбожная чернь!
— И все же это мы шесть месяцев ехали через пустыни и горы, чтобы поговорить с ним.
— Каков был его ответ на мои слова? Ты должен рассказать мне все, что он сказал.
— Его последние слова, прежде чем он провалился в дрему, были о том, чтобы камергеры непременно прислали сегодня ночью в мою спальню девственницу и дюжину кувшинов кумыса.
— Я бы и не ожидал от тебя ничего лучшего, если ты примешь такой дар, — усмехнулся Уильям. — Он упоминал обо мне?
— Упоминал.
— И?
— Когда я сказал ему, что ты монах-доминиканец, он приказал содрать с тебя кожу живьем и повесить ее на свою юрту.
Жоссеран повернулся и пошел прочь. Они проделали путь на край света, бесчисленное множество раз рисковали жизнью, и, казалось, все было напрасно. Он больше не хотел иметь с этим дела. К черту Уильяма. К черту Папу. И к черту Хубилай-хана тоже.
Уильям вышел за ворота, его сердце и разум были в смятении. Он обещал себе не меньше, чем спасение христианского мира и обращение татарской орды. Вместо этого с ним обошлись с позором, а этот тамплиер, который должен был помогать ему в его священной миссии, оказался не лучше самого еретика. Но он найдет способ. Бог избрал его, и он не подведет.
Внутренний город был вотчиной Императора и его двора, но вдали от золотых завитков сам город Шанду был тесным и убогим, как и любой другой великий город, который видел Уильям, будь то в христианском мире, в Утремере или здесь, в Катае. Дома были узкими, лачугами из досок или сырцового кирпича, деревянные балки одного опирались на соседний, так что дома образовывали один длинный фасад вдоль переулков. Окна были затянуты рваными полосами пеньки.
В отличие от придворных, которых он видел во дворце, бедняки Шанду носили простые блузы и штаны из пеньковой ткани, с маленькими матерчатыми тюрбанами на головах и деревянными сандалиями на ногах. Большинство были гладко выбриты, хотя у некоторых были длинные бакенбарды или редкая козлиная бородка.
Переулки были кишащей массой людей и животных. Тяжело навьюченных мулов подгоняли бамбуковыми палками, мимо громыхали воловьи повозки, груженные раздутыми мешками с рисом. Великая дама проплывала сквозь толпу на расшитых носилках, нефритовые шпильки в ее блестящих черных волосах, драгоценные серьги качались у щек. Продавцы сахарного тростника завлекали покупателей, стуча по куску полого бамбука; разносчики на углах улиц и торговцы у крытых брезентом ларьков пытались перекричать друг друга, расхваливая свои товары. Носильщики с плетеными корзинами и глиняными кувшинами на коромыслах толкали его, спеша мимо.
У горбатых мостов, где толчея была самой сильной, собирались артисты, чтобы развлекать толпу. Были там акробаты, мужчины, жонглировавшие большими глиняными кувшинами, глотатель шпаг, однорукий человек с дрессированным медведем.