Сокровищница находилась в одном из больших дворцов по другую сторону великого двора; это был просторный зал, темный от вишневого дерева, открытый в сады с одной стороны. Сам Ахмад был магометанином в белых одеждах с седой бородой. Он сидел, скрестив ноги, на богатом ковре цвета бургундского вина и павлиньей синевы, в окружении своих прислужников, а вокруг него на коврах лежали свитки на деревянных стержнях, счеты и стопки бумаги тутового цвета.
Жоссерану без церемоний вручили несколько листов этой бумаги. Это, как объяснил Ахмад, было в обмен на серебряное кадило и серебряный крест Уильяма, которые следовало немедленно отдать. Теперь они были собственностью Императора.
И его бесцеремонно выпроводили.
— Эти татары, я не понимаю, — сказал Жоссеран Уильяму. — Они завоеватели всех земель, по которым мы ехали эти шесть месяцев, и все же они позволяют магометанам и идолопоклонникам свободно исповедовать свои религии. Более того, они даже принимают их богов. Говорят, любимая жена Хубилая — идолопоклонница и поклоняется этому Боркану. В Фергане Кайду был открытым магометанином. А по всем донесениям, жена Хулагу — несторианка.
— Это их слабость, — ответил Уильям. — Слабость, которую мы должны использовать.
— Или, скорее, их сила? Некоторые назвали бы такую терпимость добродетелью.
— Истинная вера не терпит терпимости! Это оскорбление для единого и истинного Бога! У этих татар нет постоянного бога, поэтому они ищут другого. Вот почему Господь привел нас сюда. Чтобы показать им единый и истинный путь.
«Возможно, — подумал Жоссеран. — И все же дела в Святой земле могли бы пойти для нас всех лучше, прояви мы хоть немного их выдержки».
Уильям прочел его мысли.
— У тебя еретические мысли, тамплиер. Если бы не защита твоего ордена, ты бы давно оказался перед инквизитором.
— Я знаю лишь то, что эти татары завоевали полмира, в то время как мы едва удерживаем наши немногие замки в Утремере. Возможно, нам есть чему у них поучиться.
— Учиться у них?
— Эти татары никогда не ведут войн за свою веру. Они позволяют людям самим решать, какого бога им выбирать. Они не подавляют ни одной идеи. Они впитывают что-то от каждого, и это делает их сильнее, а не слабее.
Уильям с ужасом уставился на него. «Без сомнения, он уже мечтает о своих тисках для пальцев и удобном костре», — подумал Жоссеран.
— Добрый христианин защищает свою веру от всех неверных. Поступать иначе — значит снова распинать нашего Господа.
— Ты священник, — сказал Жоссеран, — так что я уверен, ты должен быть прав. — Он решил больше ничего не говорить; он и так уже сказал слишком много. Он протянул Уильяму листы тутовой бумаги, которые дал ему Ахмад, и сунул их ему в руку.
— Что это? — спросил Уильям.
— Это за кадило и серебряный крест, — сказал он.
— За кадило?
— И за серебряный крест. Император завладел ими.
— Ты отдал их ему? Но они не были принесены в дар!
— Похоже, это не имеет значения. Сартак говорит мне, что все золотые и серебряные предметы в царстве по закону изымаются Императором в казну. Владеть такими металлами — преступление для всех, кроме самого Хубилая. Но взамен он дает тебе это.
Уильям уставился на листы бумаги в своей руке. Они были сделаны из коры тутового дерева и помечены киноварной печатью Императора. На обеих сторонах была надпись на уйгурском.
— Бумага? Это еще одно оскорбление?
— Они называют это бумажными деньгами. Их можно обменять на товары, как если бы это были монеты.
— Они держат тебя за дурака.
— Напротив, брат Уильям. Я ходил с Сартаком на базар и купил эти сливы за одну из таких бумажек. Торговцы безропотно взяли мою бумагу и вдобавок дали мне вот эту связку монет. — Он поднял нитку монет, каждая с отверстием в центре, нанизанных на тонкую бечевку.
Уильям уставился на него. Бумажные деньги! Кто когда-либо слышал о таком? Он повернулся к окну. С карниза крыши из расщепленного бамбука на него скалился золотой дракон.
— Я выражу протест самому Императору. Когда у нас следующая аудиенция? Нам многое нужно обсудить.
— У нас аудиенция сегодня после полудня.
— Будем надеяться, на этот раз он не будет пьян.
— Будем также надеяться, что на этот раз ты будешь говорить с ним, как подобает говорить с правителем, а не как нищий в твоей церкви, пришедший на исповедь.
— Не тебе учить меня, как вести дела Церкви!
— Я, право, не понимаю, почему Папа выбрал тебя своим посланником. Разве он ничего не говорил тебе о соблюдении приличий, когда говоришь с царевичем чужого королевства?