— Как я и говорил, он не в восторге от нашего вида, — сказал Жоссеран Уильяму.
— Спроси его, правда ли, что он сказал Императору, будто мы не истинные христиане.
Жоссеран повернулся к Мар Салаху.
— Он знает, что вы сказали о нас Императору.
— Он спросил меня, что я о вас думаю. Я ему сказал.
— Что он говорит? — спросил Уильям.
— Он изворачивается. — Жоссеран снова повернулся к несторианину. — Брат Уильям разгневан, потому что вы отказались причащать грузин и венгров, пока они не крестились в вашей церкви.
— Кто вы такие, чтобы меня допрашивать? Вон!
— Что он теперь говорит? — крикнул Уильям. Если бы только у него был дар к языкам, которым обладал этот безбожный рыцарь!
— Он говорит, у вас нет права его допрашивать.
— Нет права? Когда он развратничает с тремя разными женами? Когда он позорит имя своей церкви, напиваясь до беспамятства каждую ночь, и берет деньги с бедных душ, которых татары держат здесь в заложниках, просто за совершение литургии!
— Он говорит, что вы грешите с тремя женами, — сказал Жоссеран Мар Салаху, — и что вы крадете деньги у христиан за совершение ваших религиозных служб. Что вы скажете в свое оправдание?
— Я не обязан отчитываться перед вами за то, что я здесь делаю! Или перед вашим Папой на западе! Император не станет вас слушать. А теперь вон!
Жоссеран пожал плечами. Ему не хотелось ввязываться в богословский спор между двумя вонючими священниками.
— Он говорит, ему нечего сказать, и нам следует уйти. От нас здесь нет никакой пользы. Давайте сделаем, как он говорит.
— Скажи ему, что он будет гореть в адском огне! Бог узнает его таким, какой он есть, и пошлет на него своих ангелов-мстителей!
Жоссеран молчал.
— Скажи ему!
— Проклинай его по-своему, если хочешь. Нам это не поможет.
Он вылетел из церкви. Даже с улицы он слышал, как два священника все еще оскорбляют друг друга внутри, каждый на своем языке. Они походили на двух мартовских котов в ночном переулке.
***
LXXXI
На следующий день они явились во Дворец Прохлады. Мяо-Янь приняла их, стоя на коленях на шелковом ковре. Она была поразительным созданием с миндалевидными глазами и бронзовой кожей. Ее длинные иссиня-черные волосы были зачесаны назад со лба, уложены в валики и закреплены на макушке в шиньон. Прическу украшали шпильки, гребни из слоновой кости и украшения в виде золотых птиц и серебряных цветов. Брови ее были выщипаны и заменены тонкой, но четко прорисованной линией сурьмы, а ногти окрашены в розовый цвет мазью из толченых листьев бальзамина.
Младшая дочь Хубилая сильно отличалась от женщины, которую ожидал увидеть Жоссеран. Он предвидел крепкое и энергичное создание, подобное Хутулун; однако эта женщина своими манерами и утонченностью больше походила на христианскую принцессу. Если Хутулун была высока для татарки, то Мяо-Янь была миниатюрна; если Хутулун была надменной и вспыльчивой, то дочь Хубилая имела потупленный взор и казалась хрупкой, как фарфоровая кукла.
Одета она была также не для степи, а для двора. На ней был длинный халат из розового шелка с белым атласным воротником у горла, застегнутый слева на маленькие продолговатые пуговицы, продетые в петли из ткани. Рукава были такими длинными, что ее рук не было видно. На талии был широкий пояс с нефритовой пряжкой в форме павлина, а на ногах — крошечные красные атласные туфельки, украшенные золотой вышивкой. Вид у нее был не принцессы, а хорошенького ребенка.
Он вспомнил наставление Тэкудэя: «Наличие девственной плевы — признак женщины, которая мало времени проводила верхом. Значит, она не может быть хорошей наездницей и будет обузой для мужа».
Он гадал, что бы тот подумал об этой татарской царевне.
Они уселись на ковры вокруг стола. Жоссеран оглядел комнату. Окна были закрыты квадратной решеткой и затянуты промасленной бумагой, а на полу лежали ковры из богатой золотой и багряной парчи. На стенах висели акварели со снежными пейзажами. «Они предназначены для создания ощущения прохлады в жаркую погоду, — сказал ему Сартак. — Отсюда и название павильона».
На стенах висели свитки с каллиграфией, ярко-киноварные на белом фоне. На низком, покрытом черным лаком столе стояла статуэтка лошади, сделанная из цельного куска нефрита, и ваза из агата, в которую была поставлена веточка цветущей сливы. Рядом с царевной стояла бамбуковая клетка с огромным зеленым сверчком.
В углу три молодые китаянки в прекрасных платьях играли на крошечных, похожих на арфу инструментах. Их музыка плыла над озером.