Это был трогательный момент для его тайной паствы из венгров и грузин, никто из которых не присутствовал на латинской мессе с тех пор, как их захватили во время похода Субэдэя по Европе двадцать лет назад. Уильям реквизировал для этой мессы собственную церковь Мар Салаха, принес с собой свое Евангелие, миссал и Псалтирь, так небрежно отброшенные Хубилаем.
«Даже во тьме, — думал он, — Бог прольет свой свет. Нет такого уголка на земле, где Он не мог бы нас найти. Я буду его ангелом и посланником».
Внезапно дверь в церковь с грохотом распахнулась, и в проеме появился Мар Салах. За ним стояли его собственные священники в черных рясах. Он пронесся по проходу, его лицо было искажено яростью.
— Как ты смеешь осквернять мою церковь!
Уильям не отступил. Но затем, чтобы показать свое благочестие перед паствой, он упал на колени и начал читать «Верую».
Тут-то они на него и набросились, пиная и избивая, пока изгнанники смотрели, виноватые и испуганные. Священники Мар Салаха потащили его обратно по проходу и вышвырнули в грязь, а его Псалтирь и миссал бросили в слякоть следом.
Тяжелая дверь захлопнулась.
Несколько изумленных горожан уставились на него, спеша мимо на рынок. Уильям медленно поднялся на ноги, морщась от боли в ребрах. «Если мне суждено страдать, как Христос, — подумал он, — то это лишь приближает меня к моей прекрасной награде. Они могут бить и поносить меня, но я никогда не дрогну. Бог со мной, и я не потерплю неудачи».
***
LXXXIII
Местный обычай предписывал мыться по меньшей мере трижды в неделю, и Жоссеран обнаружил, что, как и в Утремере, эта привычка была приятна и телу, и разуму. В его покоях была большая глиняная ванна с маленькой скамейкой, на которой можно было сидеть во время омовения. Чтобы нагреть ее, под ней разводили огонь, используя особые черные камни, которые китайцы добывали в горах. Когда их разжигали, они часами давали сильный жар, прежде чем окончательно рассыпаться в серый пепел.
В другие утра приставленные к нему слуги приносили ему по крайней мере кувшин и чашу с водой для умывания рук и лица.
Уильям, судя по запаху, не пользовался ни одной из этих возможностей.
Жоссеран также обнаружил, что, как и в Утремере, удобнее было по возможности одеваться по-местному. Ему дали широкий халат из золотого шелка. Его рукава доходили почти до кончиков пальцев, а на спине был искусно вышит феникс. Он подпоясывался широким кушаком с пряжкой из рога, привезенного из страны, которую они называли Бенгалия. Ему также дали пару шелковых сандалий на деревянной подошве.
Никто, как он заметил, не ходил босиком или с непокрытой головой, кроме буддийских монахов. Поэтому он стал носить тюрбан из черного шелка, как было принято у знати. Он также вызвал дворцового цирюльника и велел гладко выбрить себе лицо. В отличие от Утремера, где сарацины считали немужественным не носить бороду, большинство мужчин в Шанду были гладко выбриты. У татар и китайцев бороды росли плохо, и те, что он видел, были, как правило, редкими.
Лишь Уильям оставался непреклонным, зловонным, волосатым и хмурым в своей черной доминиканской рясе.
Шанду, что на языке цзиньцев означало «Вторая столица», была летней резиденцией Хубилая; его основной престол, где он проводил долгие зимы, находился в древнем цзиньском городе Даду, «Первой столице», дальше на восток. Шанду был достроен лишь недавно, его строительство курировал сам Хубилай, а место было выбрано по китайским принципам фэн-шуй, счастливому сочетанию ветра и воды.
Он был спланирован с математической точностью, в виде сетки параллельных улиц, так что из своего окна высоко во дворце у северной стены Жоссеран мог видеть всю главную городскую магистраль вплоть до южных ворот.
— Китайцы говорят, что небо круглое, а земля квадратная, поэтому инженеры Хубилая так и спроектировали, — сказал ему Сартак.
— А что насчет иероглифов, нарисованных над притолоками? Они есть на каждом доме.
— Это закон. Каждый житель Катая обязан вывешивать свое имя и имена всех членов своей семьи, а также слуг. Даже число животных. Так Хубилай точно знает, сколько людей живет в его царстве.
Жоссеран был поражен порядком, который тот установил в своей империи. Эти ограничения распространялись даже на его собственную жизнь.
По татарскому обычаю у него было четыре ордо, или хозяйства, от каждой из его четырех жен, которые все были татарками, как и он сам. Но он также держал обширный гарем для личного пользования.