Селена сжала подушку так, что пальцы онемели, и тихо, беззвучно заплакала. Слёзы текли по вискам и впитывались в ткань, унося с собой остатки надежды.
глава 2. «ТРЕЩИНЫ»
Синий мерцающий свет от телевизора, словно призрак чужого веселья, всё ещё отбрасывал беспокойные тени по стенам, заставляя знакомую комнату выглядеть чужой и неуютной. Пылинки, подхваченные этим неестественным сиянием, метались в воздухе, как мошки, попавшие в паутину. Именно в этом мерцающем полумраке тяжёлое, хриплое дыхание Алексея наконец сменилось ровным, прерывистым храпом. Он заснул, откинувшись на спинку дивана, оставив её одну в гнетущей тишине, нарушаемой лишь бубнёжом ночного эфира и оглушительным стуком её собственного сердца, который отдавался в висках.
Слова Кати, её собственные подавленные мысли и леденящий душу приказ Алексея висели в спёртом воздухе комнаты, словно ядовитый туман, оседая на мебели липкой плёнкой. Фраза «Ты живёшь в моей квартире и будешь делать так, как я скажу!» жгла изнутри, унизительная и окончательная. Это был не просто спор, это был ультиматум, щёлкнувший замком на двери её клетки.
«Всё. Конец. Больше не о чем говорить. Я просто вещь. Мебель, которая должна молчать», — пронеслось у нее в голове, и взгляд её беспомощно скользнул по глянцевым фасадам кухни, таким безупречным и холодным, как его голос.
Слёзы уже высохли, оставив на коже лишь стянутость и холод, будто лицо было в паутине. Онемевшие пальцы наконец разжали подушку, оставив на ней влажные отпечатки. Внутри всё было пусто и тихо, как после бури, что выжгла всё дотла. Взгляд упал на оконное стекло, за которым спал ночной город — безразличный и яркий, полный чужой свободы. Но в этой мёртвой тишине, сквозь отчаяние, пробился едва слышный, но упрямый голос. Тот самый, что зажигался на лекции по робототехнике.
«Нет…»
Мысль была крошечной, как искра, но от неё вдруг стало легче дышать. Воздух снова наполнил грудь.
«Нет, — повторила она про себя, уже твёрже, сжимая кулаки под одеялом. — Я не отменю встречу. Не отменю. Это моё. Единственное, что осталось».
Это была не просто встреча с подругой. Это была встреча с той, кто знал её настоящую — ту Селену, которая ещё помнила вкус мечты и собственных решений. Отменить её значило окончательно сдаться, стать тем самым безгласным приживалом, которым он её видит.
Мысль пришла мгновенно, инстинктивно, как щелчок предохранителя.
«Если я просто не подам виду… если уйду тихо, как мышь… У меня будет шанс. Всего несколько часов. Несколько часов свободы».
Она сходила умыться, и ледяная вода очнила её, прояснила мысли. Кафель в ванной был ледяным и шершавым под босыми ногами, напоминая о ступе тюремной камеры. С заготовленным планом в голове она вернулась в постель. Но сон не шёл. Всю оставшуюся ночь она лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к скрипам квартиры и гулу города за окном, строя и перестраивая план предстоящего дня. Занавески, колышимые сквозняком, казались привидениями, а тени от фар проезжающих машин ползали по потолку, как часовые. Это был не план побега — она была не готова к такому. Это был план маленького, тихого неповиновения. Её личное восстание.
Утро началось с привычного леденящего напряжения. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь непротертое окно, был пыльным и блёклым. Алексей проснулся хмурым и молчаливым. За завтраком он бросил, даже не глядя на неё, крошки от его тоста падали на чистый пол, как намёк на беспорядок, который она обязана устранить:
— Не забудь, к родителям в три. Отмени всё.
«Вдох. Выдох. Не смотри ему в глаза. Спокойно», — прошипел внутренний голос. Она смотрела на свою тарелку, где овсянка застыла холодной, безвкусной массой.
— Хорошо, — тихо ответила Селена. И впервые за долгое время это «хорошо» было сладкой, опасной ложью. Внутри всё сжалось в тугой, горячий комок, но он не дрогнул.
Как только он ушёл на работу, захлопнув дверь с таким звуком, будто щёлкнул затвор, в квартире воцарилась звенящая, давящая тишина. Селена механически помыла посуду, глядя, как тарелки со стуком укладываются на сушилку, затем остановилась посреди кухни, глядя на свои влажные от воды руки, на капли, падавшие в раковину. Тиканье настенных часов звучало как обратный отсчёт.
«Действуй. Сейчас или никогда».
Она быстро собралась, надела простое синее платье — то, что он не любил, считая слишком «непримечательным». «Пусть. Пусть видит, какая я непримечательная. Уходя от него». Ещё один маленький, но такой важный протест.