Путь маленькому обозу предстоял немалый — верст в сотню, а то и более. К тому же дороги едва-едва наладились после весенней распутицы. Но всадники были нужны не столько для сопровождения по трудному пути, сколько для охраны от лихих, разбойных людишек. Их еще называли станичниками. Из-за их разбойных станов, прятавшихся среди лесных дебрей.
Князь Василий после нападения станичников на Кислинского, несколько раз отправлял из Рыльска на важные пути служивых людей, чтобы изловить татей. Но ни разу не удалось хотя бы одного поймать да вздернуть на первом попавшемся суку. Утекали, как вода сквозь пальцы. У княжеских воев — десяток либо два десятка глаз, а у станичников — сотни. Везде свои глаза и уши. Не успели служивые вблизи появиться, а они уже знают да прячутся. Поэтому не так просто их, нехристей, на разбойном деле схватить да на чистую воду вывести. Ибо не тот тать, что татьбой промышляет, а тот, кто концы прятать умеет. Опасаясь княжеских людей, притихали на время, потом с новой силой принимались за татьбу и разбой. Народишко их и побаивался, и остерегался, но и потворствовал, как мог, предупреждая и скрывая. А уж сколько поговорок сложил — не счесть. Хотя бы: «Он портной такой, что по большой дороге шьет дубовой иглой». Или: «Он приезжих гостей привечает — из-под моста их встречает». К тому же и песни слагал, восхваляя. Еще со времен Владимира Красное Солнышко. Вот, поди, разберись, как народ к татям относится…
Как только Настасья Карповна появилась из ворот монастыря, князь, не соскакивая с коня, подкатил к ней и передал небольшую калиту с серебром.
— Это на обиход… от меня и батюшки моего… ныне инока Феодора, — пояснил кратко, перекрестившись. — Дай Бог ему здоровья и долгих лет…
— Спасибо, государь, за доброту твою, — поклонилась поясно заплаканная мать семейства, отправлявшегося на выселки.
— А это, — достав вторую калиту и наклонившись пониже, чтобы Настасья могла заглянуть внутрь кисы, — Забаве на приданое к свадьбе, — показал диадему, ожерелье, серьги и браслеты.
Как ни хотелось князю оставить эти блестящие побрякушки в своем семействе, но данное родителю слово не нарушил, сдержал. Полностью исполнил наказ.
Настасья вновь поклонилась. На этот раз едва не до земли.
— Спасибо, батюшка князь!
— Не меня благодари, — хмыкнул Василий, — родителя моего. Это он позаботился о Забавушке. Береги пуще глаз… Никому, от греха, не показывай. А то и саму тати живота лишат, и ребят не пожалеют, — едва заметно кивнул он главой в сторону настороженно притихших Забавы и Дмитрия.
Настасья опять «Спасибо!» да поклон.
— А теперь садитесь в возок, да и поезжайте, — распорядился князь, посчитав, что и так уделил слишком много внимания и времени невесть кому. — Вас до места проводят. Живите там тихо и мне не докучайте, — предупредил напоследок. — А то от милости до опалы…
Не договорив, тронул поводья. Конь, всхрапнув, пошел боком, но одернутый властной рукой, выправил ход и зарысил в сторону города. Часть верховых, отделившись от общей группы, тут же последовала за князем. Остальные остались на месте, дожидаясь, когда Настасья Карповна с детьми рассядится по возкам. «Почет, как настоящей княгине, — перешептывались меж собой. — Нам бы так». — «Каждый сверчок, знай, свой шесток… — нашлись, как всегда благоразумные. — В чужие сани не садись, на чужое счастье не зарься». — «Что-то счастья и не видать».
Если княжеские люди шепотком перебрасывались, то князь домой возвращался молча. Но и его одолевали мысли-черви, точившие мозг. «Одну докуку, кажется, изжил, с рук сбыл… — шевельнулось в голове без заноз и шероховатостей. — Теперь бы с матушкой-княгиней дело по-доброму разрешить… До сих пор из Польши не прибыла, на батюшку не взглянула, — кольнула что-то больно и резко. — Будь она дома, в княжестве — смотришь, родитель и не пошел бы иноком в монастырь… Впрочем, если бы да кабы, то во рту росли бы грибы… — поправил он себя. — Что о том печалиться да голову ломать?.. Что есть, то есть. Ныне в ином закавыка: к Ксении душа охладела… Вот тут докука так докука!»
Мысли о Ксении всколыхнули сразу пласт иных, с ней не связанных, но касаемых любовных утех князя. Вспомнились дворовые девки, откуда-то из закоулков всплыл уже забытый образ валашки Розалии.