Я рванула с места и, спотыкаясь, добралась до музейного холла, пытаясь не слушать громкий шепот, который меня преследовал. Я начала дергать входную дверь, но, естественно, она была закрыта. Вспомнив, что ключи у меня в кармане, я открыла дверь и выбежала наружу. Мороз мгновенно ударил мне в лицо. Все вокруг было заметено, и снег продолжал падать с неба. Дорожку, ведущую от входа, не было видно. Я побежала по сугробам, пока не споткнулась. Выпрямившись, я продолжила бежать дальше, пока не споткнулась опять. На мне были только брюки и свитер. Ветер кусал мне щеки. Меня начало трясти от озноба. Снегопад усиливался, и я уже ничего перед собой не видела. Мои зубы стучали от холода. Я не чувствовала своих ног. Было страшно возвращаться, но оставаться посреди снегопада означало умереть наверняка. Я повернулась назад и пошла, наступая в свои следы.
Глава 5. Письмо
Подойдя к входной двери музея, я дрожала от холода. Мне хотелось быстрее войти внутрь, но страх сковывал меня, и я стояла, не решаясь открыть дверь. Я сделала глубокий вдох.
«Если останусь снаружи еще хоть на несколько секунд, я превращусь в сугроб», — подумала я.
Метель, казалось, стала сильнее. Еле сумев повернуть ключ в замке дрожащими от озноба руками, я открыла дверь и вошла в холл музея. Там стояла тишина. Больше не было слышно шепота. Я стояла и вслушивалась в каждый шорох. Кроме работающей системы вентиляции, не было никаких других звуков. Мне хотелось согреться горячим кофе, и я побежала в комнату охраны, где промерзшими руками попыталась заварить чашку ароматного напитка.
Ночь была абсолютно безмолвной, даже не было слышно ветра. Держа обжигающую кружку в руках, я посмотрела в окно: метель все еще продолжалась. Сев обратно в кресло перед мониторами видеонаблюдения, я отметила про себя, что все было спокойно. Я пролистала все камеры. Ни в одном зале не фиксировалось никакого движения.
Я принялась размышлять о ночном происшествии. Мне очень хотелось понять, что же именно произошло. Поставив напиток на стол, я поднялась с сиденья и, все еще с мокрыми от снега волосами, отправилась в Главный зал. Подойдя к витрине с драгоценными камнями, которые некоторое время назад так сильно напугали меня, я осмотрела ее внимательно и только сейчас заметила выдвижной ящик. Открыв его, я обнаружила старые пожелтевшие листы бумаги. Похоже, это были описи коллекции камней и другие инвентарные документы. Среди всех этих листов лежал старого вида конверт. Взяв в руки, я прочитала имя отправителя: «профессор Николаев А. А.». Это имя было мне знакомо. Оно достаточно часто мелькало на табличках с информацией о драгоценных камнях. «Профессор Николаев, — было написано на табличке над этой витриной экспонатов, — собрал эту коллекцию в начале ХХ века и великодушно передал ее музею».
На обратной стороне конверта стояла дата «30 декабря 1924 года». Внутри лежал обветшалый лист бумаги. Это было короткое письмо, написанное от руки. Достав его, я прочитала:
«Дорогая Екатерина,
я пишу Вам с тяжелым сердцем. Некоторое время назад мне повезло найти самый красивый изумруд, который я когда-либо видел. Я попросил своего знакомого ювелира сделать серебряное кольцо с этим изумрудом. Это кольцо должно было быть моим новогодним подарком моей дорогой внучке Елене. Однако меня постигла неудача. На выходе из ювелирной лавки, когда я все еще держал кольцо в руке и намеревался положить его в карман, кто-то выхватил его и убежал.
Конечно, первым делом я отправился в милицию и сообщил о преступлении, но вора все еще не нашли. Я глубоко опечален потерей такого великолепного зеленого изумруда, чей цвет напоминал цвет глаз моей любимой внучки. Я представлял ее счастливую улыбку, когда она откроет подарок на Новый год. Мысль о том, что Елена никогда не увидит это кольцо, приносит мне боль.
С глубокой печалью,
Ваш Николаев А. А.»
Я смотрела на письмо и перечитала его еще раз. Украденное кольцо. Подарок для внучки. Почти сто лет назад.
Мне стало интересно, нашли ли кольцо с тех пор. Я пролистала документы еще раз, надеясь найти еще какие-либо сведения, но ничего не находилось. Все остальные листы были музейной документацией и не имели отношения к письму.