С Крампусом не покончено. Его не убить. Но Олеся не должна видеть то, что он должен сделать. Иначе возненавидит его. А он эгоистично желал ее любви. Хотя бы в воспоминаниях.
– Послушай… меня… – Он полуслепо шарил в воздухе, пытаясь коснуться ее лица, и Олеся поймала его ладонь, прижала к своей щеке и тихонько всхлипнула. – Нужно сделать все так… как я скажу… Ты сделаешь… это для меня?..
– Да-да, я все сделаю! Говори, что нужно. Только не трать силы.
Оставалось лишь молиться, что Морозный Дед справился со всеми демонами, а иначе он отправит ее на верную смерть. Но нет, она – женщина из пророчества. Ее монстры не тронут, каким бы ни был исход битвы.
Габор собрался с силами, вдавливая пальцы в ее кожу так, словно хотел навечно оставить на ее лице свой отпечаток.
– Иди на кухню… Там есть… должен быть Драган… позовешь его сюда… Он сможет мне помочь… Справишься? – Пока она дойдет до кухни, здесь уже никого не будет. И она навсегда избавится от угрозы.
– Да! Да, я справлюсь! Я быстро. Только… Только держись. Дождись меня, хорошо? – Она тихонько всхлипнула.
Габор попробовал улыбнуться. Он видел ее все хуже и ненавидел судьбу за то, что отбирала у него даже этот крошечный шанс – посмотреть на нее перед тем, когда все будет кончено.
– Обязательно… Ты же меня… дождалась… Все, иди…
– Я люблю тебя! – Она едва коснулась его губ, и Габор проклял себя за то, что не может потянуться за ней. Задержать этот соленый от слез поцелуй чуть дольше.
– Я тоже… тебя… люблю…
Звук ее легких быстрых шагов долетел вместе с холодным ветром.
На лицо упало несколько снежинок. Габор уже почти ничего не видел. Вокруг стало оглушительно тихо. Только голос Олеси едва слышно звучал в голове. Но, кажется, это была его выдумка. Самая прекрасная выдумка на свете.
Представляя ее рядом, представляя, как выходит из моря, пока он ждет ее на берегу, как играет с их детьми, как томно блестят глаза перед очередным безумством в их постели, представляя, как она радуется его подаркам и удивляется всему вокруг, Габор тихо зашептал:
Башня сотряслась от ударов. Снаружи раздался дикий вопль, слышный, наверное, на всю Бергандию:
– Меня не убить, глупец! Я бессмертен! Я вечен! – Кажется, он взбирался по башне, царапая камень своими когтями.
– Габор! Он жив!
Олеся! Проклятье! Почему не ушла?!
Габор пытался нащупать цепь, хоть что-то…
– Габор, Крампус жив! – Олеся упала на колени рядом с ним, цепляясь пальцами за одежду.
Башня продолжала сотрясаться, и завывания Крампуса слышались все ближе и ближе.
Габор схватил Олесю за руку, почти вслепую нащупывая тонкие запястья:
– Уходи отсюда, слышишь? Немедленно! Уходи!
– Я не оставлю тебя! Никогда! Лучше умереть, но с тобой рядом…
– Я уж думал и не позовешь! – Тяжелая дверь ударилась об стену, повеяло холодным воздухом.
Зрение немного прояснилось, и Габор сумел разглядеть могучую фигуру старика.
– Ну что, готов загадать свое желание?
– Габор… – Смазанная фигура Олеси мелькнула перед глазами, и ему оставалось только сжать ее руку, чтобы сделать то, что должен.
Пересохшими губами, все еще хранящими вкус ее поцелуя, он тихо прошептал:
– Прости меня… Я всегда буду тебя любить… Вечность…
Рев Крампуса раздался над головой.
Крик Морозного Деда перекрыл его:
– Ну же!
– Сделай меня Крампусом…
– Не-е-ет… Габор…
Потрясенный выдох Олеси был последним, что он услышал. Дальше начало что-то происходить. Непонятное… Но такое нестерпимо болезненное, что горло срывалось от крика. Все кости словно плавились и вылезали наружу, прорывая горящую огнем кожу. Огонь был повсюду. Он сжигал, испепелял.
И это не заканчивалось. Глаза плавились в глазницах, волосы горели. Пламя пожирало одежду и корежило кости. Больно, как же больно…
Во рту вкус гари и пепла, в ушах – рев пламени. Огонь везде… Даже в голове. Все горит. Он не выдержит. Все нутро вспыхивает. Сердце, легкие – они зажигаются, как костры, и жгут изнутри.
И даже кричать уже нет сил… Сквозь смрад и алые кострища пробилась мысль. Неужели она тоже видит его таким? Слабым и беспомощным? Неспособным выдержать боль. Ей ведь тоже было больно. Много раз. Когда умирала. И когда привыкала к чужому измученному пытками телу. Она терпела. Потерпит и он. Ради голубых, как звезды, глаз. Ради волос, чернее самой жуткой темноты. Ради голоса, стонущего его имя. Ради нежности и теплоты кожи. Ради аромата трав в ее волосах и на покрытой испариной коже. Ради ее смеха и улыбок. Ради того, как рассматривала украшения на деревенской ярмарке. Ради того, как смело стояла перед его саблей. Ради того, как испуганно застыла на галерее, полностью беззащитная перед морозом. Ради того, как учила его язык и как спорила о том, какое платье выбрать на праздник.