— Помощь... — фыркал кентавр, но все же бросал ей сушеную ягоду, которую она ловила с радостным писком. — Лучше бы полетела проверила, не шатается ли тот пьяный гоблин у реки. Опять, наверное, с моста свалился.
Иви со смехом взмывала вверх, оставляя за собой радужный след, а Бронто, оставшись один, позволял себе редкую улыбку, которая делала его изуродованное лицо нестрашным, а просто... уставшим.
Их миры были разделены бездной. Один — наполненный бетоном, музыкой с искажением и заботой о будущем. Другой — древний, магический, живущий по своим вечным циклам. Никто из них не подозревал, что к вечеру этого дня их повседневность будет взорвана, а тропинки их жизней жестоко и навсегда сплетутся в одну. Тишина Нефритового Леса была обманчива. Она лишь затаилась перед рыком надвигающейся бури.
Глава 2. Шрамы памяти
Глубоко под миром, где пели птицы и шелестели листья, в царстве вечного камня и мрака, царил он.
Китовые Дыры. Место, куда не доходили лучи солнца. Воздух здесь был густым и спертым, пахнущим серой, влажным камнем и старой, запекшейся кровью. Тишину нарушал лишь скрежет камня о камень, далекие, тоскливые завывания из глубин пещер и тяжелое, мерное дыхание их повелителя.
Мах не спал. Сон был для слабых, для тех, кому не снились кошмары, выжженные в памяти огнем. Он сидел на своем троне — грубой глыбе черного базальта, вывороченной из самого сердца каньона. Трон был неудобным, колючим, но Маху это нравилось. Физическая боль отступала перед болью душевной, становясь лишь фоном, напоминанием о том, что он еще жив. А значит, может мстить.
В его лапе, способной раздробить череп медведя одним движением, с нежностью, граничащей с безумием, покоился маленький, тряпичный узелок. Обгоревшая, полуистлевшая кукла из грубого полотна с двумя бусинами вместо глаз. Единственная вещь, уцелевшая из того, что он когда-то называл домом.
Его пальцы, каждый размером с добрый кинжал, с пугающей осторожностью провели по почерневшей ткани. В его единственном желтом глазу (второй был затянут мутной пленкой старого ранения) плескалась не слеза, а кипящая смола немой ярости. Ярости, которой было пятьсот лет.
Воспоминание накатило внезапно, острое, как отточенный коготь.
Солнечный день на окраине их мира, где небо над долиной было нежно-сиреневым. Теплый ветерок доносил запах спелых ягод и свежеиспеченного хлеба из пещеры матери. Его отец, могучий огр с добрыми глазами, учил его высекать искру из кремня. А потом...
Гул. Чужой, металлический, режущий слух. От которого содрогнулась сама земля. Затем — щелчки. Резкие, сухие, не похожие на звук тетивы эльфов или орков. Свист, переходящий в вой.
И крики. Сначала удивленные, потом — полные ужаса и боли.
Он, молодой огр, выбежал наружу и застыл. Их деревню, их мир, окутали существа в блестящих, словно чешуя рыбы, доспехах. На их груди красовался чужой, отталкивающий символ — прямой крест. Их движения были быстрыми, точными и безжалостными. Они не сражались. Они собирали урожай смерти.
Он увидел, как его мать бросилась к нему, чтобы прикрыть своим телом. Как одна из тех... штук... со свистом вонзилась ей в спину. Как она рухнула, прошептав его имя.
Увидел, как его отец, с ревом ярости, поднял свой кузнечный молот и бросился на чужаков. Как десяток стрел впился в его мощное тело, но он продолжал идти, пока не упал, сраженный ударом длинного меча.
А потом наступила тишина. Гнетущая, звенящая. Пахло дымом, кровью и чем-то чужим — порохом. Чужеземцы ушли так же быстро, как и появились, оставив после себя пепелище и горы трупов.
Он, единственный выживший, бродил среди руин, не в силах осознать произошедшее. И нашел. В пепле, рядом с почерневшим от крови телом матери, лежала эта кукла. Его детская игрушка, которую она сшила для него своими руками. Он поднял ее, и обгоревшая ткань оставила черный след на его зеленой ладони. След, который уже никогда не смоется.
Мах сжал куклу. Тряпка затрещала, грозя разорваться под давлением его силы.
— Лю-ди... — прошипел он, и это слово звучало из его пасти как самое ужасное, самое отвратительное проклятие. Оно обжигало ему язык. — Карл... Габсбург...
Это имя он выучил позже, вырвав его с мясом из памяти пленного гоблина-летописца, служившего при дворах людей. Имя того, кто отдал приказ. Имя предводителя тех существ в блестящих доспехах. Имя, которое стало для него символом всего человеческого рода — коварного, жадного, не знающего пощады.