Теперь притихли и приятели, некоторые с опаской покосились на шамана. Тот, будто и не слышал оскорбления, нанесенного его крови, негромко переговаривался к одним из старейшин, даже головы не повернув в сторону Олиса.
Рядом тихо выругался Назим, приготовившись вскочить, но Риман успел подняться первым.
- Оскорблять отвергнувшую девушку недостойно мужчины. – Он надеялся, что не перепутал слова, всё-таки такую на всякий случай фразу не заучишь и не отрепетируешь. Судя по тому, как начали согласно кивать некоторые варвары, поняли его верно. Да и лицо кузнеца ещё сильнее налилось кровью то ли от унижения, то ли от гнева. А может, и от пива, которым он угощался весь вечер с большим азартом. – Сражаться же сейчас, в этот праздник, ещё и неуважение к богам. Если к утру ты всё ещё не передумаешь, приходи на этот берег, когда полностью взойдет солнце.
Кеа с замешательством и легким ужасом слушала принца пустынников. Он говорил, чуть запинаясь и смешно растягивая звуки, но желающих расхохотаться над неуклюжей речью не нашлось. Да, соплеменники её теперь не любили, но унижать внучку шамана может выйти себе дороже, потому морщились от заносчивых слов захмелевшего Олиса. Впрочем, старались делать это незаметно, понимая, что оскорбить его отца будет не менее опрометчиво. Впору пожалеть бедняг, не знающих, чью сторону принять, вот только сочувствия она не испытывала.
- Зачем ты это сказал? – Линискеа зашептала, стараясь не разжимать губ, когда Риман снова сел рядом с ней, и праздник вокруг вновь начал оживать. На них косились, а то и вовсе рассматривали в упор, и желание уйти было почти нестерпимым. Спрятаться на своей половине, завернуться в меха и никого не видеть… Разве что гордость не давала сбежать домой, молча признавая своё поражение.
- Потому что это правда. - Только сейчас Кеа поняла, что так и не отняла своей руки, и она остается в его ладони. Южанин мягко сжимал её кисть, согревая озябшие пальцы. – Выше подбородок, не сутулься и не опускай взгляд. Ты не сделала ничего дурного, чтобы прятать глаза, смотри прямо на них, пусть отворачиваются первыми.
Девушка покосилась на него, стараясь не хмуриться, потому что Риман был прав, и признавать этого не хотелось. Но пришлось, и Линискеа, мгновение поколебавшись, расправила плечи и бросила взгляд на сидящих напротив. Их разделяло пламя костра и глубочайшее неодобрение, оказавшееся куда более непреодолимой преградой, нежели огонь. И хейда с удивлением заметила, что многие из тех, кто мгновением раньше пристально рассматривал её, действительно отводят глаза.
- Он силён, - Кеа заговорила спустя несколько минут, когда на них перестали откровенно глазеть, а сидящий рядом с принцем Назим завел разговор с одним из старейшин, безбожно коверкая слова, так что все, кто сидел неподалеку, теперь с интересом прислушивались к совершенно непонятным вопросам рыжего. Ей даже показалось, что маг сделал это нарочно, отвлекая внимание недружелюбной толпы от своего господина.
- Я знаю. – Риман с едва заметной улыбкой наблюдал за тем, как распалившегося кузнеца пытаются увести дружки. Они что-то шептали детине, стараясь закрыть его от взглядов, но убрать в поляны не получалось. – Не беспокойся, всё будет хорошо.
В следующее мгновение кто-то вскрикнул, и Кеа оказалась закрыта темным плащом немого охранника принца, потому сразу не поняла, что произошло, разве что заметила, как у одного из старейшин вытянулось лицо. А в руке другого опасно накренился кубок, и пиво тонкой струйкой потекло на его же колени.
Костер ярко вспыхнул и гневно загудел, плюнув искрами так, что сидящие слишком близко к, казалось бы, мирному пламени, вскочили, с руганью прикрывая обожженные лица. Огонь же, вытянувшись выше человеческого роста, из желтого стал почти алым, заливая поляну тревожным красным светом.
Девушку никто не удерживал, и она выглянула из-за спины загородившего её Тени, не понимая, почему на Римана смотрят с удивлением и опаской. Сам пустынник стоял в шаге от неё, спокойный и с виду расслабленный, вот только Кеа не только догадывалась, но и чувствовала, что полыхнувший костер дело его рук. И как раз на руки соплеменники и таращились, точнее на одну – левую. В которой южанин сжимал невесть откуда взявшийся топор. Не тот, в метании по мишеням которого упражнялись парни чуть поодаль, а настоящий. Сталь его отливала иссиня-черным, разве что бритвенно-острая кромка окаймляла узкой белой полосой. Короткое топорище, расписанное выжжеными в дереве рунами, принц сжимал так, что оно могло рассыпаться трухой в его ладони. Или сгореть за одной мгновение.
Между соплеменниками тихо разгорался ропот. И если сначала возгласы были гневными, но малопонятными, постепенно они оформились в слова: