Карен проснулась с предвкушением праздника, какое бывает утром в сочельник или в день рождения. Ей казалось, что жизнь уже приготовила для нее какой-то подарок, вот только развернуть его пока нельзя. Но это же и чудесно, потому что можно без конца фантазировать, что скрыто в большой коробке с пышным бантом. Коробки, этого материального подтверждения существования сюрприза, по правде говоря, тоже пока не видно, но это означает только, что ее до поры до времени спрятали.
Она перекатилась на живот, протянула руку и нашарила на столике телефон. Блаженно улыбнулась: во-первых, еще только десять пятнадцать, а это значит, что впереди еще долгое и прекрасное воскресенье, а во-вторых, вот же она, «коробка» — два сообщения от Йена. Карен перечитала их. Всего девять слов. Короткие фразы. Без лирики. Но Карен знала, что по-другому с ним и быть не могло.
Он обещал позвонить.
Она ждала. Карен никак не могла отделаться от мыслей о нем. Она постоянно ощущала «присутствие» Йена — он был не рядом, но где-то определенно был. Она пыталась представить, о чем он думает, чем занимается… Да, выбор у него невелик. Наверное, спит. А что ему снится?
Время от времени она ловила себя на том, что улыбается.
Но он не звонил. В три Карен стала беспокоиться. В половине пятого — злиться. И в шесть он не позвонил тоже.
Карен казалось, что какой-то механизм в ее жизни дал сбой. Чем больше она старалась не думать о Йене и не ждать его звонка, тем навязчивее становилось желание услышать его голос. Чем сильнее становилось желание, тем острее было разочарование от того, что он молчит.
Она пыталась занять себя чем-нибудь: смотрела какой-то фильм (не запомнила его названия), разгадывала кроссворды, даже взялась вязать шарф. Не помогало. Около восьми она пообещала себе никогда больше не думать о Йене Рэндоме. Ложась спать, не сдержалась и поревела в подушку. Отчаяние и обида были глубоки, как колотая рана. Подумать только, завтра снова все встанет на свои места. Опять — беспросветность, от которой хочется грызть пальцы и выть. А Йен… В чем он виноват? Он же ничего ей не должен. Мало ли что и кому мы обещаем в минутном порыве.
Понедельник — день тяжелый. Во всех отношениях. После краткой свободы возвращение в неволю кажется особенно горьким. Еще, помнится, Том Сойер сокрушался об этом. Карен сегодня понимала его, как никогда. Прошедшие выходные казались ей сном, прочитанным рассказом (с открытым финалом), фильмом про чужую жизнь (без хеппи-энда). Она даже немножко поплакала — а это с ней случалось по утрам, когда особенно тоскливо становилось от предстоящих днем испытаний, но на этот раз вовсе не из-за того, что не хотела ни видеть, ни слышать, ни тем более бегать по поручениям миссис Филлипс.
Про Йена Карен твердо решила не думать. Еще вчера. Но чем больше себе что-то запрещаешь, тем сильнее соблазн. И Карен «передоговорилась» с собой: не фантазировать о будущем. Только вспоминать. Но от этого легче не становилось.
Наличие горячей воды в кране она всегда считала доброй приметой, и в другой раз непременно загадала бы что-нибудь хорошее на день. Например, что миссис Филлипс уйдет на час раньше, чтобы успеть к стилисту перед ужином с мужем. Или на полтора часа. Иногда срабатывало. Но сегодня Карен было безразлично, сидеть ли за рабочим столом восемь часов или все двенадцать. Все равно в ее жизни уже ничего кардинально не изменится.
На волне нечеловеческого спокойствия, рожденного из этой пессимистичной установки, Карен мало того что позволила себе не бежать до метро сломя голову, а еще и зашла — именно зашла — в бистро позавтракать.
Первое, что она увидела в приемной, были широко распахнутые глаза Мишель. Мелькнула мысль: «Меня что, уволили, а предупредить забыли?» Вторым стал букет кроваво-красных роз на ее собственном столе.
Карен замерла, оценивая обстановку.
— Это что? — Она медленно кивнула на букет.
— Только что посыльный принес, — прошептала Мишель. Она выглядела как человек, для которого мир перевернулся. Возможно, оттого что его самого перевернули вниз головой и так оставили.
— Это для миссис Филлипс? — уточнила Карен. В голове билась, как пойманная птичка, какая-то мысль, но она не позволяла себе ее подумать.
— Для тебя.
Ой.
Ей никогда в жизни не присылали цветов. Тем более — таких восхитительных.
Карен чувствовала, что заливается румянцем. Наверное, до самых пяток. По телу прошла волна нежного тепла. Йен… Сразу схлынули и обида, и разочарование, и тягучее ожидание, рожденные вчерашним днем. От сладкого волнения у нее едва не случился приступ обычного нервного смеха.