Из подвала донесся грохот, будто там носилось стадо слонов, за которым следовали восторженные крики и, возможно, немного игровых подколок.
— Нам лучше вернуться, — сказал Нейтан, ускоряя шаг и выглядя куда бодрее, чем раньше. — Мои внуки способны оставить нас без крошки.
— Каков отец, такие и сыновья, когда речь о еде.
Нейтан хмыкнул:
— Я не растил дураков.
Уголки моих губ дрогнули, когда мы вернулись в гостиную. Но улыбка тут же погасла при виде картины передо мной.
— Поставь меня на пол, дядя Холт! — захохотал Чарли.
Холт защекотал мальчишку в бок и держал его вниз головой за одну лодыжку:
— Что ты мне пообещаешь?
— Ты получишь первый кусок пирога! Обещаю!
Холт поднял его выше, защекотав с другой стороны:
— Не знаю, можно ли тебе верить…
Чарли визжал и смеялся, тянув руки к пирогу на столешнице.
Холт подбросил его в воздух, а потом поймал в объятия, пока Чарли умолял повторить.
Наши взгляды встретились. И в эти несколько ударов сердца пронеслась целая жизнь — годы, полные того, как Холт дразнил бы наших детей, подбрасывая их высоко, пока вокруг звенел смех. Годы, когда мы вместе смотрели бы, как они растут, и собирали ту самую футбольную команду из детей, о которой всегда мечтали.
Я ошибалась раньше. Никогда я не смогу привыкнуть к такой боли. Она скорее поглотит меня целиком.
11
Холт
Краска сползла с лица Рен, зеленый в ее потрясающих ореховых глазах погас. Она уже отступала, дергая головой в поисках выхода, как загнанный в угол дикий зверь.
Я выругался и поставил Чарли на пол.
— Дядя Холт, — прошипел он. — Бабушка будет очень злиться. Это плохо.
Я не стал его успокаивать — времени на это не было. Я уже шагал к Рен, сокращая между нами расстояние. Ее глаза расширились, и она рванула прочь, шепнув что-то отцу на бегу, прежде чем броситься к двери.
Я ускорился, но отец схватил меня за руку. Я попытался вырваться, но его хватка оказалась пугающе крепкой для человека, который вроде как еще восстанавливается после инфаркта и сломанной ноги.
— Не надо, — тихо сказал он. — Пусть уйдет.
Я выдернул руку.
— Я знаю, ты наконец понял, что я ничтожество и никогда ее не заслуживал, но сделай одолжение и отойди от меня хотя бы на одну чертову секунду.
Челюсть у отца отвисла, мама ахнула:
— Ты не ничтожество.
— Мы оба знаем, что это не так. Но я не дам Рен расплачиваться за это. Так что дай мне одну гребаную минуту, чтобы попытаться все исправить.
— Холт…
В его голосе дрогнула нотка, из-за которой я возненавидел себя еще сильнее, хотя думал, что дальше уже некуда. Но я не позволил этой ненависти остановить себя.
Я добежал до прихожей, распахнул дверь, выискивая ее — ту, кого узнаю в любой толпе.
Картина, которую я увидел, добила все, что еще оставалось в груди. Рен, сжавшаяся на асфальте возле своего пикапа, обхватив колени и покачиваясь взад-вперед.
Ноги сами понесли меня вперед, мышцы рванули сильнее, когда я побежал к ней. Мой Сверчок. Женщина, которую я любил всю жизнь.
Я опустился перед ней на землю, положив руки на ее колени:
— Рен…
— Не трогай! — она резко отпрянула. — Ты сделаешь только хуже.
Я замер в сантиметре от ее кожи:
— Хуже что?
— Больнее будет, если ты коснешься. — Слезы катились по ее лицу, дыхание сбивалось. — Я не могу. Думала, смогу, но нет. Я не вынесу видеть, что у нас могло быть. Не вынесу, если ты вернешься сюда, влюбишься в другую и отдашь ей все мои мечты. Я не смогу.
В глазах зажгло, будто мне на голову вылили ведро кислоты.
— Сверчок…
Ее кличка заставила Рен разрыдаться сильнее:
— Не надо. Я знаю, что я была недостаточно хороша, но не могу, чтобы меня в этом каждый день напоминали. Не вынесу.
Я отшатнулся. Меня уже и кололи ножом, и стреляли, и один раз здоровенный урод из русской мафии сломал руку и все это вместе не болело даже на десятую долю того, что я чувствовал сейчас.
Пламя внутри вспыхнуло еще ярче, напоминая, какой я ничтожный. Ведь я должен был понять, что все кончится именно так.
Моя девочка всегда сомневалась в себе. Ей было трудно поверить, что она достаточно хороша. Что она — все. Возможно, потому, что те уроды, что называли себя ее родителями, никогда не задерживались рядом достаточно долго, чтобы убедить ее в обратном. А я взял и укрепил в ней ту же самую подлую ложь.
— Это я недостаточно хорош.
Рен всхлипнула и подняла голову. Ее глаза были опухшими и красными, лицо искажено болью:
— Лжец.