Я открыл окно и ввел код:
— Для меня это много значит. И я тоже рад… хоть это и чертовски тяжело.
— Заезжай потом на участок. Если не буду завален работой, подеремся немного.
— С удовольствием, — сказал я. А еще — мне это было нужно. Ло не жалел ударов, и мы оба жаждали такого выхода.
— Увидимся.
— Увидимся.
Я повесил трубку, проехал через ворота и поднялся выше в гору. У дома не было машин братьев и сестры — оставалось надеяться, что отец дома.
Заглушив двигатель, я вылез и взглянул на дом, в котором вырос. Мой взгляд зацепился за фигуру в одном из кресел-качалок на веранде.
Я глубоко вдохнул и поднялся по ступеням:
— Утро доброе, пап.
Он поднял на меня взгляд, но ничего не сказал. В этот момент он выглядел старше. Не больным и не немощным — уставшим. Словно жизнь подкинула ему слишком много тяжелых мячей.
Он похлопал по креслу рядом:
— Садись.
Самое время начать путь искупления. Я опустился, слушая ритм покачивающегося кресла.
— Пап…
— Не надо, — перебил он.
Кресло перестало раскачиваться.
— Мне нужно кое-что сказать, — произнес отец.
Я внутренне напрягся. Если я действительно хотел искупить вину, то должен был выслушать все, что готовы были выложить люди в моей жизни.
— Ладно.
— Я вел себя как осел с того момента, как ты вернулся домой.
Брови у меня поползли вверх. Фактически я с этим не спорил, но все было куда сложнее.
— Сказал бы, что у тебя были на это причины.
Отец хмыкнул, глядя куда-то вдаль. Вид отсюда был потрясающим, именно из-за него он когда-то и купил этот участок. Отсюда открывалась панорама на Сидар-Ридж — леса, городок, озеро. Здесь было так тихо, словно сама жизнь затаила дыхание.
— Я не знал, как помочь тебе, — произнес он, все еще не глядя на меня. — Видел, что внутри тебя все перекручено, но не имел инструмента, чтобы хоть что-то исправить. Когда ты ушел, подумал, что, может, это именно то, что тебе нужно. Новый старт. Цель.
— Я тогда думал то же самое, — ответил я. Теперь я понимал, что пытался доказать самому себе — мне можно доверять. Я способен защитить тех, кто в этом нуждается. И если бы у меня это получилось, я, возможно, смог бы вернуться домой.
— Твоя мама с самого начала понимала, что это на самом деле.
Я вопросительно посмотрел на него.
— Побег от своих демонов.
Мои пальцы крепче сжали подлокотники кресла. Я ненавидел, что она это видела. Ненавидел то беспокойство, что это должно было вызывать.
— Тогда мне казалось, что это правильно.
Отец повернулся ко мне, его синие, такие же как у меня, глаза в упор встретились с моими.
— И почему?
Я сжал челюсти, не желая выпускать эти слова.
— Я не защитил ее. Ее слишком много раз подводили, и я поклялся, что всегда буду рядом. А в тот момент, когда она нуждалась во мне больше всего, меня не было.
Он шумно выдохнул:
— Холт. Та стрельба была не на тебе. Эти подростки были больными. Извратившимися. Если бы они захотели ее ранить, то нашли бы способ, как это сделать. И, черт возьми, я рад, что им не пришлось прорываться через тебя, чтобы до нее добраться.
— Пап…
Он поднял ладонь:
— Я ненавижу все, через что прошла Рен, — это меня убивает. Никто из вас не должен был через это проходить. Но ты не можешь быть с человеком двадцать четыре часа в сутки. Это невозможно. Случаются несчастья. Ужасные трагедии. Зло. Такова жизнь. Важно одно — оставаться рядом с теми, кого любишь, несмотря ни на что.
Огонь внутри меня вспыхнул сильнее, пожирая все на своем пути:
— А я не остался.
Отец посмотрел прямо в глаза:
— Не остался. И тебе нужно с этим столкнуться. Это будет непросто. Но ты обязан найти способ взять ответственность за свои действия и при этом проявить сострадание к тому мальчишке, который был тогда до смерти напуган.
— Не уверен, что можно совместить эти две вещи. — Если рассуждать хладнокровно, я понимал, почему сделал такой выбор. Но ненависть к себе била в голове тяжелым, непрекращающимся барабанным боем.
— Нужно позволить себе чувствовать и то, и другое. Не убегай от этого. — Он откинулся на спинку кресла. — Я никогда не был хорош в таких разговорах с детьми. Меня самому этому не учили. Но бегство от этого только все усугубляет.
— Как бегство от того, что ты злился на меня до чертиков.
В уголках его губ мелькнула усмешка:
— Это, может, и годами копилось.
— Прости, пап.
— Нет. Мне нужно было позволить себе почувствовать эту злость, а потом сказать тебе о ней. Сказать, что мне было больно от того, что ты не находил способа проводить с нами больше времени. Со мной. Вместо этого я все копил. Когда у меня случился инфаркт, я до чертиков испугался. Все, о чем я тогда думал, — о впустую потраченных годах. О том, что у меня есть взрослый сын, которого я почти не знаю.