Я указал на собачью лежанку в гостиной, и собака, бросив на меня почти укоризненный взгляд, все же улеглась.
— Пошли, в душ, — тихо сказал я. Это было единственное, что пришло в голову. Если согреть ее — может, ей станет легче.
Рен не спорила. Не отмахнулась. Просто пошла за мной в ванную.
Я включил воду, подождал, пока она станет теплой, и обернулся к женщине, которая всегда владела мной целиком.
— Ты справишься?
Рен ничего не ответила, но все же кивнула.
Я помедлил, потом направился к двери:
— Я буду прямо снаружи.
Быстро заглянув в ее спальню, я начал искать самые удобные вещи, какие только нашел. Схватил мягкие штаны, футболку и белье, вышел обратно в коридор. Сначала было тихо — только ровный шум воды, стекающей по плитке душа.
А потом воздух прорезал сдавленный, рваный всхлип, и в груди у меня что-то треснуло вместе с ним.
За первым последовал второй. За вторым — третий.
В этих звуках было такое отчаяние, какого я не слышал за всю жизнь. Отчаяние, что жило в Рен с того самого дня десять лет назад. Отчаяние, с которым я оставил ее одну.
24
Рен
Это было слишком. Будто вся моя система перегрузилась и дала сбой.
Ноги дрожали так сильно, что я просто осела на пол душа. Поток воды хлестал меня сверху, и я хотела, чтобы он причинял боль, чтобы тело болело так же, как и душа. После той стрельбы, после того как Холт ушел, внешнее хотя бы соответствовало внутреннему.
Пальцы нашли шрам между грудями — тот самый, где врачи раскрывали мне грудную клетку и переставляли все внутри, пытаясь спасти жизнь. Сейчас это было похоже на операцию на открытом сердце — только без анестезии.
Воспоминания обрушивались одно за другим. Голос Холта, признающегося в любви, когда я очнулась после операции. Добрый взгляд мистера Питерсона, спрашивающего, как я держусь. Широкая улыбка Гретхен, рассказывавшей, как стрельба научила ее ценить жизнь.
Слезы рвались наружу все чаще. Сильнее. Я уже не могла вдохнуть — казалось, что в комнате просто нет воздуха.
Дверца душа распахнулась, и вода смолкла. Мне было все равно. Все, что я могла, — раскачиваться и жадно хватать ртом воздух.
Через секунду вокруг меня сомкнулся полотенце, и чьи-то сильные руки подняли меня. Мир поплыл, размываясь. Кажется, потом был плед. Кровать.
А потом я утонула в Холте. Он был повсюду — этот запах хвои и пряностей.
— Я держу тебя.
Я чувствовала эти слова кожей не меньше, чем слышала их — мягкое клеймо, прорезавшее меня до самого сердца.
— Правда? — выдавила я хрипло.
Холт прижал меня крепче:
— Прости меня, Сверчок. Ты никогда не узнаешь, насколько. Я здесь. И никуда не уйду.
От этих слов я заплакала сильнее.
— Сверчок… — мое прозвище прозвучало как мольба, полная боли.
Дальше слов не было. Только легкие прикосновения. Его губы, почти невесомо касающиеся моего лба. Руки, скользящие по моей спине.
И последние стены внутри рухнули. Потому что в этот момент единственным, что могло меня утешить, был Холт — нежность его пальцев, до боли знакомое чувство. Его тихие, бессмысленные слова на языке, понятном только нам двоим.
Сейчас мне нужен был только он. Я должна была потеряться в мужчине, которого так и не смогла отпустить.
Я отпустила все. Все «а что если». Всю боль. Всю скорбь. И позволила Холту залечивать каждую рану, что гноилась во мне десять лет.
Это было не одно действие и не одна тихая молитва. Это было все сразу — от мальчишки, каким он был, до мужчины, каким он стал.
Я отдалась этому полностью. Когда слезы иссякли, а дрожь утихла, я все равно не могла быть к нему достаточно близко. Я была женщиной, изголодавшейся по самому прекрасному, что когда-либо знала, и вот — снова ощутившей это.
— Холт… — его имя сорвалось с губ в хриплом шепоте, в отчаянной мольбе.
Он откинул с моего лица влажные волосы:
— Скажи, что тебе нужно, Сверчок. Все, что угодно.
— Мне нужен ты. — Самые трудные три слова в моей жизни. Полные страха и боли, но и надежды тоже.
Его тело напряглось:
— Не думаю, что это хорошая идея…
Я уже отстранилась, не в силах вынести укола отказа. Но Холт поймал меня и вернул обратно:
— Посмотри на меня, Сверчок. Увидь меня. Я думал о тебе каждый, черт возьми, день. Хотел тебя с каждым вдохом. И ничего этого не изменит. Никогда. Но я не смогу жить с собой, если мы это сделаем, а ты пожалеешь утром. Сегодня ты прошла через ад…
Я приложила пальцы к его губам, останавливая поток слов:
— Поверь мне, Холт. Поверь, что я знаю, чего хочу. Что знаю, что мне нужно.