Каждый толчок накатывал волной, отзывавшейся в каждой клетке. Холт шумно вдохнул:
— Люблю тебя, Рен. Каждую секунду каждого дня.
Слезы наполнили мои глаза, когда я позволила его словам поразить меня — никаких стен или защиты. Я позволила себе почувствовать любовь Холта. Это причинило мне самую сильную боль. Такую, которая оставила свой след и останется со мной навсегда.
Я вцепилась в его плечи крепче, мышцы дрожали, и я приближалась к краю, за которым все изменится:
— Каждую секунду каждого дня.
И я позволила себе упасть. Падать вместе с Холтом, зная, что мы теряем контроль, и зная, что впереди все будет иначе. Лучше. Потому что это будем мы.
37
Холт
Моя ладонь скользнула по бедру Рен, пока я ставил перед ней тарелку с яйцами-пашот и тостами. Я наклонился, коснувшись губами ее волос и вдыхая запах, который любил больше всего на свете — горный воздух с легкой примесью гардении. Мне это никогда не надоест.
Рен подняла голову, улыбка тронула ее губы:
— Ты собираешься сесть?
Я поцеловал ее медленно, глубоко, впуская язык, чтобы найти ее.
— Мне трудно удержаться, чтобы не трогать тебя.
Она улыбнулась шире и придвинула второй табурет почти вплотную к своему:
— Проблема решена.
— Нравится, как ты мыслишь. — Я сел рядом, так что наши бедра соприкоснулись. — Как ты себя чувствуешь? — мой взгляд скользнул к ибупрофену и «Тайленолу» рядом с ее тарелкой.
Рен скривилась:
— Как будто я кувыркнулась с лестницы. Но ничего страшного.
Я прищурился.
Она закатила глаза:
— Спокойнее, о, великий защитник.
После всего, что мы пережили, это было непросто. Тем более, когда на ее лице темнел синяк.
— Знаешь, от твоих взглядов у девушки может комплекс развиться.
Я очертил ее лицо кончиком пальца:
— Ненавижу это.
Рен расхохоталась:
— Вот уж спасибо.
Этот смех был лучшим звуком на свете. Она уже шутила при мне, даже смеялась, но такого — чистого, настоящего смеха — я не слышал десять лет. Черт, это было как рай.
Я наклонился и поцеловал ее:
— Ты надо мной смеешься?
Она прикусила мою губу:
— Определенно. У твоей романтичности нет границ.
Я мягко провел пальцами по темной коже под ее глазом:
— Вот это я ненавижу. Прости меня, Рен.
Ее ладонь сжала мою руку:
— Синяки пройдут. Ребра заживут. Я бы заплатила эту цену миллионы раз, если бы знала, что все закончится вот так.
В груди сжало, но приятно:
— Люблю тебя, Сверчок.
— И я тебя.
— Придется говорить это минимум десять раз в день.
Она усмехнулась:
— Не слишком ли?
— Ты права. Двадцать лучше.
Ее смех наполнил кухню, и тут зазвонил мой телефон. Я потянулся к нему:
— Это Лоусон.
Улыбка сошла с лица Рен:
— Ответь.
— Привет. Все в порядке?
— Это моя реплика, да? — отозвался он.
— Решил разделить заботу.
— Ладно. Есть для тебя две новости.
Я сжал телефон и включил громкую связь:
— Говори, мы с Рен слушаем.
Он шумно выдохнул, усталость в голосе была почти осязаемой:
— Техники из округа пришли пораньше, чтобы проверить баллистику.
— И?
— Пистолет не совпал. Но винтовка из багажника Джо — та самая, из стрельбы у Питерсонов.
— Отпечатки?
— Чисто. Либо в перчатках, либо протер. Но цепочка хранения у нас четкая, проблем быть не должно.
В лице Рен проступила печаль:
— Он говорит с вами?
Это мой Сверчок — ей нужно было понять, зачем. Ее эмпатия была такой глубокой, что она чувствовала даже к тем, кто причинил ей худшее.
— Ни слова. Ни нам, ни адвокату, — ответил Лоусон.
Скорее всего, мы так и не узнаем почему. Разве что отдельные куски. Иногда разум просто ломается. А Джо слишком долго жил под давлением и презрением в этом городе. То, что годовщина уже на носу, только подливало масла в огонь.
— Вторая новость?
— Попросить хочу.
— Говори.
После всего, что он для нас сделал, я бы не отказал ему ни в чем.
Раздался шелест бумаг:
— Позвонили из другого штата. Девушка, которая ходила с рюкзаком по горам, не вышла на связь с родителями. У них координаты, где она могла быть за последние сутки. Хотят, чтобы кто-то поискал. Место большое, родители места себе не находят.
— Одна?
Лоусон фыркнул:
— Даже не начинай. Поехала в поход после того, как бросила парня.