— Так орала, что у нее аж руки почернели. Сначала вспыхнули, кожа как будто лавовыми трещинами пошла, а потом словно обуглились. И ее от тебя отшвырнуло. Я пытался ее разбудить, и тебя тоже.
— Спасибо, что других бочек хотя бы не подорвал. Эх, Бродяга-Бродяга.
— Батист. На всякий случай, если мы тут умрем.
— Дурак, что ли? — усмехаюсь я. — Как будто я до этого все пять зим, что мы вместе под парусами ходим, в ус не дул, как тебя звать. И ты тут не умрешь, а то Талек с Шаави с ума сойдут, так что заткнись.
Через несколько ударов сердца ощущение тяжести сменяется странной легкостью во всем теле. Я слышу и вижу, чувствую все настолько остро, будто накурился дурманящей травы. Разум чист, и там огнем прошлись, и я четко соображаю, так явно и свежо, как если бы мне было не больше двадцати.
Склоняюсь над своей спасительницей и осторожно поднимаю ее на руки. Укладываю ее голову себе на плечо. Надо же, она такая легкая и хрупкая, и как столько силы уместилось в ее тонком тельце?
— Я вернусь за тобой, Батист. Никуда не уходи, ладно?
— Очень смешно, — фыркает Бродяга, — если не вернешься, я тебя найду и убью.
— Ага. Не волнуйся. Я такого шанса вдвоем похромать не упущу! Теперь еще посмотрим, кто кому деревянную ногу подарит!
Вот только, лишь отойдя от Батиста с телом Кали на руках, я вдруг понимаю, что сам больше не хромаю.
***
Перелом у Бродяги оказывается не смертельным. Ну поорал немного, когда Шаави ему кость на доске фиксировала, а потом она наслала на него чары умиротворения, и он уснул на спальнике, даже вроде пальчик в рот засунул.
С Кали все оказалось сложнее. Она не просыпается.
— Что мне делать, Шаави? Ты можешь ей помочь?
— Это магия древнейшших… Ссил первоззданных. Это дано лишшь иззбранным.
— О чем ты?
— Ессли она ссмогла вытащщить тебя почти с того ссвета, то она не проссто магичка… Она жжрица огня.
— Жрица? Наподобие наших жрецов истинной веры в Создателя?
— У кажждого ссвоя вера. Мой народ служжит силам воды. Ее народ поклоняетсся огню. У них ессть только одна жжрица. Верхховная.
— И как быть теперь?
— Я не ззнаю, Джжонас, — глаза нагайны полны грусти, — она потратила почти вессь ссвой огонь. В ссердце.
Что-то тяжелым комом давит в груди. Ну ничего. Заберу ее с собой, если не очнется — в Везаресе полно умелых лекарей. Там есть библиотека, где хранятся все знания, что смогли собрать архивариусы о прежних временах и дальних землях. Я найду выход. Оставить эльфийку тут было бы теперь преступлением.
Укладываюсь на спальник подле нее у костра, обнимая сбоку: так ей будет теплее с обеих сторон. Шаави не очень любит огонь, отползает в угол, сворачивается спиралью на своем длинном плаще. Бродяга, как обычно, храпит. Но на душе печально. Надо же, верховная магичка или жрица или кто она там такая. Наверное, из-за этого ее семья и уехала: я бы тоже не хотел торчать подле идолов всю свою жизнь, пусть даже и свято верю в Создателя, но не до полного же фанатизма, граничащего с помешательством.
Помню, в детстве, когда я проводил время у отца в канцелярии, вырисовывая ненавистные закорючки из не менее ненавистных учебников, старый маг огня сидел возле меня и наблюдал за моими трудами. Улыбался и приговаривал, что путь труден, но ученье — свет. И именно поэтому отец заставлял меня все свободное время книгам посвящать. А когда я плакал от досады и обиды, что не пускали играть с сыном кузнеца, старик гладил меня по голове и тихо напевал песню на неизвестном мне языке, пока я не успокаивался. И слова этой песни почему-то стали мне родными. Я часто вспоминал ее в штормах, в окопах под вражеским лагерем, и вот теперь…
— *Лонге те ви мира, субо назо блинда… — я начинаю тихо мычать себе под нос, прислушиваясь к размеренному дыханию эльфа. — Эхо флустро де синдро. Пас эн мальхела финда. Де фино коменса, те ви мира. Эн кора те люма… Эн мальхела.
И я все напеваю ее, поглаживая Кали по алым волосам, то шепчу, утыкаясь носом в ее затылок, то растягиваю слова, протяжно подвывая метели за ледяным барьером и треску поленьев. Костер нагревает лицо, не давая слезам капать дальше ресниц, тут же их осушая. Поверить не могу, что я, Джонас из Сильвер Хайма, сын помощника придворного счетовода и некогда лучший воин на передовой Белого принца, пускаю горькую слезу по неизвестной эльфийке, лежа на холодной земле в заднице мира.
— Нннх… Отец… пел мне эту песню в детстве.
— Кали!
Прижимаю ее к себе, облегченно выдыхая в пучок красных прядей. Эльфийка стонет, едва шевелится, ну вот, сейчас она взбрыкнет и отстранится… Но нет, льнет ко мне спиной и мою руку сверху на себя тянет, как свое расшитое одеяло.