— Ты как, маленькая спичка?
— Мне надо отдохнуть. Но все будет хорошо.
— Это благая весть. Я уж думал предать тебя земле, — сжимаю губы, чтобы не расплыться в улыбке.
— Огню.
— Что?
— В нашем племени усопших предавали огню, а не земле.
— Огню я бы сам с удовольствием сейчас предался, милая, когда ты так ко мне жмешься.
Подсовываю руку ей под голову, и она поворачивается ко мне лицом, утыкается в шею.
— Ммм… Так уютно. Почти как прошлой ночью, — умиротворенно шепчет она.
— Я что, на постель твою похож?
— Скорее, на большую и теплую медвежью шкуру.
— И что же вы с этой шкурой делали вчера, пока я спал?
— Обнимались, — ее дыхание щекочет кожу.
Кали прижимается ко мне всем телом, закидывает ногу на бедро и закрывает глаза. Кажется, из-за холода и усталости прошлой ночью в ее кровати я не заметил, что во сне проявил чуть больше дружелюбия, чем положено чужаку, тем более с соседкой по комнате. Ее рука, скользнув мимо моего бока, подхватывает край плаща у меня за спиной и, словно покрывало, натягивает его на нас обоих. Превратившись в один большой теплый кокон, мы засыпаем.
4. Путь
Утро начинается не с браги. Нас будят стоны Бродяги, словно коты под окнами дерутся.
— Шаави, ящерка моя, наколдуй мне что-нибудь обезболивающее, а? Я умира-аю!
— Я не воззражжаю, — шипит на него нагайна. — Помуччайсся ещще чуть-чуть.
Быстро съев скромный паек, мы начинаем собираться в обратный путь. Шаави привязывает мешки к саням, а я проверяю снаряжение. Меч мой пал смертью храбрых где-то на дне озера, и идти по горной тропе, а потом по дороге через равнину без оружия мне не по нраву. Пробую в руках лопату, но черенок слишком ветхий, потом оцениваю кирку — маловата будет.
— Эмм… Джонас? — эльфийка робко смотрит мне в глаза, но взгляд ее вскоре скользит ниже к губам.
Этой ночью, видимо, как и прошлой, мы спали крепко обнявшись, и это придало сил и ей, и мне — сон был удивительно глубоким. Но дальше ни мои руки, ни губы не спускались. Зато теперь, явно восстановившая силы, юный магичка нет-нет, да и фантазирует о том, что может ждать ее по прибытии в деревню. Если она захочет, конечно. Не могу отрицать, что меня такие мысли тоже балуют.
— Попробуй молот. Среди шахтеров кузнец тут был, я думаю, он не против.
Держа двумя руками здоровенный молот, лишь отчасти похожий на молот кузнеца, Кали, схватившись за рукоять двумя руками, едва тащит мне мою новую игрушку.
— О, твои руки! С ними все в порядке?
Отставив оружие, беру ее ладонь и провожу по ней пальцами: черных следов как не бывало. Глажу ее ладони, отмечая длинные пальцы, женственные, но все в мозолях и мелких шрамах.
— Да… Огонь сделал меня очень стойкой. И ночь у костра… помогла. Жаль, что не все таковы.
— Я-то уж точно не так живуч, как ты, магичка! Помру сейчас, сил нет! — подает голос наш смертельно больной пациент.
Кали направляется к нему, но я ее перехватываю:
— Ты уверена? Ты могла бы и оставить его так, пусть послужит уроком.
Но она лишь мягко улыбается мне в ответ и, склонившись над этим страдальцем, полностью излечивает ногу Бродяги.
— Вот это да! Невероятно!
— Не болтай об этом попусту, Батист, понял? — кидаю Бродяге грозный взгляд. — Это должно остаться между нами.
— Ну разумеется, я же не последний дурак!
— А так и не скажжешшь, — тихо шипит нагайна.
***
Перед спуском Кали ненадолго задерживается, снова смотрит через подзорную трубу на своих призраков у маяка. Тяжелые мысли терзают меня, но вслух я их не высказываю: слишком мало времени прошло с тех пор, как зажили ее телесные раны. Душевные вылечим позже.
Обратная дорога пролетает незаметно — ни волка, ни подземного монстра. Ветер пробирает, но не сносит с ног. Снег мелкими мушками впивается в щеки и оседает на плащах. Я даже напеваю ту старую колыбельную, и Кали задумчиво спрашивает:
— Откуда ты знаешь наш язык?
— А я его и не знаю. Был у меня в детстве один старый друг. Он мне эту песню пел. О чем там вообще поется? Я его спрашивал, а он только говорил, мол, свет да тьма.
— Об этом и поется, — улыбается эльфийка. — Давно я ее не слышала.
— Ну тогда наслаждайся! — смеюсь я и начинаю орать что есть мочи, пока мы не достигаем деревенских улиц. — Лонге те ви мира, субо назо блинда…*
Кали загадочно улыбается, задумчиво потирая румяное лицо.
— Хватит, Джонас, а то нас сейчас обратно отправят, — ворчит Бродяга.
Талек невероятно рад нас видеть, учитывая, как сильно его успела довести местная детвора, ведь помимо нашей красноволосой спутницы, других эльфов они, наверное, и не видали. А Талек у нас из лесных, мелкий, но гибкий, с татуировками на лице и с шевелюрой под стать королевской. Завидев виноватую рожу Бродяги, он радостно пинает его ногой в колено, чуть выше того места, где недавно был перелом. Тот стонет, хватается за ногу, усыпляя бдительность эльфа, потом резко запрыгивает на него, желая дать сдачи, и они кубарем валятся в снег.