— А ну-ка, что за ясли вы тут устроили? Идите лошадь разгружать!
Все мешки мы перетаскиваем в подвал Кали. Затем хозяйка кормит нас ароматным наваристым супом из кореньев и мяса, полируя обед крепкой медовухой. Я отправляю Шаави на корабль, благо метели нет, так что пусть проверит экипаж и отвезет им годной еды, а Бродяга с Талеком заваливаются отдыхать в комнате для постояльцев. Магичка тоже, сказав, что ей необходимы еще целые сутки, чтобы зачаровать добытые камни. Я затаскиваю последние два мешка с пеплом в подвал и кладу их возле загадочного стола.
— Ты должен уйти, — говорит она, отчего-то смущаясь.
— А посмотреть нельзя? Любопытно же.
— Значит, не уйдешь?
— Пока огнем бороду не подпалишь.
Направляюсь к лохани за ширмой, где трактирщица заботливо оставила свеженатопленной воды, и снимаю одежду. Вижу, что эльфийка тут уже помылась и сбросила грязные тряпки в корзину в углу. Умываюсь, смываю с тела застарелый пот.
— Есть у тебя настойка чистотела, милая?
— Я не слишком сильна в алхимии.
— Я тоже, но у меня вот есть, — улыбаюсь, показывая ей маленький флакон, а затем достаю из сумки еще один, с особым маслом. — И еще масло для любви.
Натираюсь травяным зельем от хворей, а затем, нисколько не стесняясь своей наготы, возвращаюсь к кровати. Сажусь. В Везаресе, конечно, среди южан принято долго ходить вокруг да около, стихи посвящать, песни петь, хотя куплетик я уже и так намычал. А что у нас во всем Далторе, что в северных землях Ньольма, если ответили взаимно — считай, пригласили в койку. Жизнь коротка, расшаркиваться некогда. Пока любовное письмо дойдет, тебя и убить могут на охоте, на войне, на поединке. Или ассасина подошлют за секретами, потому что ты в королевскую канцелярию вхож. Или даже просто так. Но эльфийку я не принуждаю, пусть сама решает.
Кали замирает в нерешительности. Немного подумав, произносит заклинание, и свет лавового шара под потолком медленно гаснет, а вокруг кровати вспыхивает вереница блуждающих огоньков размером с пламя свечи. Они живописно покачиваются в воздухе, и мне начинает казаться, что я плыву в небе среди звезд.
— А ты любишь романтику, милая, — протянув руку, привлекаю ее к себе.
— Джонас, я…
— Я знаю. Не волнуйся.
Бережно развязываю шнуровку на ее штанах, скользнув пальцами по бледно-розовому животу, заставляю портки упасть до щиколоток. Кали стоит недвижима, лишь слабо дышит, сверкая искорками в бездонных глазах. Живот у нее гладкий, теплый. Прижимаюсь щекой, и она смеется:
— Колешься.
— Привыкнешь, — усмехаюсь и приникаю губами чуть ниже пупка к нежной коже без волос.
Чувствую ее ласковые робкие пальцы на висках. А между тем, целуя ее живот, двигаюсь руками выше под рубаху, исследуя тонкое тело. С удивлением отмечаю крепкие сухие мышцы, как у акробаток из Везареса, что днем выступают на площади, а ночью предлагают уже другие забавы. Только моя эльфийка невинная, чуткая, будто здесь, посреди извечных морозов, она замерла во времени и пространстве в ожидании весны.
— Сними ее… — шепчу ей в пупок, дергая за рукав.
Шуршит тканью, и вот она полностью обнажена. Скольжу губами ниже, к лону, целую, как целовал бы его губы, и Кали от неожиданности охает, пытаясь отстраниться, но я крепко держу ее за талию и орудую языком, щекотно водя по промежности, играя языком с чувствительным местечком, где всем всегда приятно. Завожу руки ей за поясницу, глажу мягкие холмы ягодиц, тяну их на себя. Она падает на колени сверху, упираясь руками мне в плечи. Целую уже грудь. Кали тихо стонет, когда мой язык проходится по соскам, кружит возле них, а потом идет выше, по ключице до шеи.
— Прекрасная моя, теплая, славная девочка… — шепчу ей в шею, с удовольствием отмечая, как она начинает мелко дрожать. — Посмотри на меня.
Мы встречаемся взглядами. Взираю исподлобья на ее раскрасневшееся лицо, обрамленное алыми локонами, целую ключицы. Хочу, чтобы она сама добралась до моего рта. Давай же. Смотри на меня. Сделай шаг. Сжимаю ее в объятиях, не отрывая ни глаз от ее взгляда, ни губ от ее тела. Спина эльфийки выгибается под моими жадными прикосновениями. А я все ниже, все смелее, спускаюсь ладонями к бедрам, подхватываю ягодицы, ощупывая нежную кожу, которой, я уверен, там еще никто не касался.