— А, ну теперь, конечно, все прояснилось, — усмехаюсь ей в красный затылок, — я вот тоже чувствую зов предков, если съем большой ломоть залежалого сыра.
— Остряк. Я кусок льда сверху растопила и перелезла. Волкам не достать было.
— Умно!
— У тебя кровь идет.
Она говорит даже не поворачиваясь, будто это общеизвестная истина. Прокусила-таки мой кожаный наруч волчья сволочь зубастая. Ну не стал же бы я столько верст тащиться по снегу в тяжелой броне!
— Дай.
Кали останавливается, поворачивается и хватает мою руку, даже не спросив. Смотрит на неё изучающе, слегка приоткрыв рот, затем, обернувшись на гору, задирает голову и щурясь всматривается вдаль. А я стою и на нее глазею. Кожа сейчас белая-белая, а губы алеют розовыми лепестками.
— До вершины еще дотерпишь.
— Интересная ты. Я-то уже настроился, думал, сейчас целительный сеанс прямо тут устроишь!
— Ты слишком одет для этого.
— Даже так? — приподнимаю бровь в ожидании ответа.
— Тут не удобно, кровь от ветра стынет.
Ничего у меня там не стынет. У меня от этой огненной женщины в портках уже полыхает. Хромаю теперь не только из-за застарелой травмы, но и временных неудобств между ног. Бабы не было с самого отплытия, а в последнем порту на материке было не до утех. Мне-то по вкусу мягкие и грудастые, но, как говорится, на безбабье и тощая эльфийка — баба. Бродяга с Талеком тоже не по большой любви в каждом порту то по девке имеют, то к нагайне яйца подкатывают. Я бы и сам нашу нагайну рано или поздно прибрал, если бы она мне как-то по пьянке не шепнула, какие именно у нее предпочтения. Ну уж нет, увольте, мне боевых ран и в обычной жизни хватает. А Бродяге, видать, зашло в его коллекцию шрамов, сережек во всевозможных местах и прочего извращения.
Интересно, а что любит наша новая огненная подруга? Нравится ли ей, чтобы ей пальцами похозяйничали, ртом или чем помощнее? Или она сама в постели инициативу взять не прочь? Языком-то я разное вытворять горазд, главное — кровать покрепче и стены потолще. Пока я ее мысленно раздеваю, мы незаметно добираемся до вершины и выходим на плоское плато, где ветер тут же кусает мои уши, пытаясь оторвать ко всем чертям.
А вид с горы открывается великолепный, аж дух захватывает. Вдалеке у белой кромки льда в бухте я даже вижу точку, похожую на мою шхуну. Кали подходит ближе, будто не боясь сорваться вниз от порыва ветра, достает подзорную трубу из наплечного мешка и вглядывается вдаль. По моим подсчетам, утро уже сдвинулось к полудню, но серость неба не дает пробиться ни единому лучику.
— Что там? На что ты смотришь?
— Ничего. Идем.
— Ссстарые ссследы в пещщере, — замечает Шаави.
— Здесь что, лагерь чей-то был?
Осматриваю неровный забор из кольев, ощетинившийся зияющей пастью. Перед входом в пещеру ветер взбивает вихри снега и уносит их вниз с обрыва.
— Разбойники, мародеры. Рыскали по тоннелям, пока стража огня не разбудили.
— Кого-кого-о? — протяжно зевает Бродяга.
— А это как раз то, о чем ваш командир решил уточнить уже по дороге, — тихо и зловеще говорит Кали, сверкая своими черными глазами.
2. Призраки прошлого
— И зачем это они здесь все перекопали?
Мой вопрос остается без ответа. Гляжу на шахтерское оборудование, заросшее паутиной и пещерным грибом, разбросанные лопаты и тележки вперемешку с бытовой снедью. Знал бы, что тут пыльная посуда по углам валяется, не стал бы и кружки для браги тащить. Привязав лошадь к вбитой в стену балке, мы собираемся у заброшенного пепелища. Бродяга уже раскатал свой спальник, а Шаави запечатывает ходы ледяным заклинанием.
— Пока шшар не рассстает, — говорит она, призывая на землю ледяной шар, что послужит нам часами.
— Устроим небольшой привал, отдохнём с дороги. Кали, сумеешь ли разжечь этот очаг?
Обломки мебели становятся дровами. Сделав глубокий вдох, Кали еле слышно шепчет заклинание и, сжав правую ладонь в кулак, резко растопыривает пальцы и направляет энергию огня прямо в центр будущего костра. Деревяшки тут же вспыхивают, поднимая столб маленьких искр, а потом медленно успокаиваются, потрескивая сухими щепками. Шаави сворачивается на своем плаще чуть поодаль от меня. Я тоже раскатываю спальник и сажусь подле огня. Рядом опускается красноволосая эльфийка.
— Снимай наручи, нагрудник и рубаху, — почти приказывает она.
Забавная — мелкая, юная, и такая деловая, что смешок сам сквозь бороду пробивается.
— Пустое, Кали, не нужно. Сейчас мазью намажу и буду как новенький.
— Твоя мазь и за неделю эти раны не залечит.
— Телесные — не душевные, заживут.