Первое испытание, которое пришлось пройти ребенку, случилось в 1918 году. На дворе стоял жаркий летний день. Нина играла на скамейке с соломенной куклой, которую сделала на прошлой неделе. В этот раз кукла удалась ей особенно хорошо, чувствовалось, что в руках начинает появляться уверенность и сила, плетение становится туже и ровнее.
Маму Нина не видела уже несколько дней. Как сказал папа – она заболела и ей нужно время, чтобы поправиться. Только почему к ней не пускали, Нина не понимала. Ветер налетел на кроны деревьев, громко шелестя листьями. Девочка от неожиданности подняла голову вверх. Солнце красиво блестело между качающимися ветками, от удовольствия девочка зажмурилась. Дверь избы скрипнула, и вышел отец. Его глаза были красными, наверно опять работал допоздна. Иван медленно подошел к скамейке и сел рядом с дочкой.
- Нинка, побежали с нами купаться! – в забор просунулось несколько голов соседских ребятишек, все улыбались на разный лад. У кого-то уже выпали молочные зубы, и это еще больше придавало их улыбкам озорной вид.
- Нет, ребят, Нина пока не может с вами пойти. – Ответил за девочку Иван.
После этих слов головы скрылись за забором, так же внезапно, как и появились. На дороге послышись радостные крики и улюлюканья в предвкушении водяных игр.
Нина посмотрела на отца. Несмотря на маленький возраст, девочка была умна. Она понимала, что отец не отпустил ее играть с друзьями не из-за работы, а потому что в их семье что-то случилось.
Иван не смог выдавить из себя ни слова, он взял свою маленькую дочку за руку и повел в избу. Пройдя сени, они остановились у комнаты, где лежала Серафима. Иван взял в руки белый лоскут, оторванный от простыни, и повязал его вокруг лица девочки, оставив только глаза. Он легонько толкнул ее в спину, давая понять, что можно войти.
Среди множества одеял Нине не сразу удалось разглядеть свою маму. Кожа желтого оттенка обтянула череп, длинные волосы выбились из косы, а на лбу выступила испарина.
Девочка не узнавала свою мать, страх пробежался по позвоночнику, и изо рта вырвался испуганный вздох. Серафима открыла глаза, они оказались такого же цвета, что и кожа. Нина дернулась вперед, но Серафима вяло подняла руку в запрещающем жесте. Подходить было нельзя.
- Я скоро уйду, но ты не должна грустить, - у больной совсем не было сил, голос был чужим и тихим. Даже сама Серафима его не узнавала. Слова медленно доходили до адресата, время нещадно тянулось, – я всегда буду за тобой приглядывать.
По щекам Нины потекли слезы, она вновь предприняла попытку подойти к матери.
- Нет! – голос прозвучал настолько резко, насколько она смогла собрать сил, – нельзя! Это опасная болезнь! Ты должна меня выслушать! Слушай внимательно и запоминай! – Она прикрыла глаза, собираясь, с мыслями. – После того, как меня не станет, ты должна будешь выждать еще несколько лет. Когда тебе будет десять, - сделав усилие, она посмотрела на дочку, от увиденного, ее сердце разрывалось на части: детское тельце нервно дрожало, белая тряпка на лице уже насквозь промокла от слез, а руки ища пристанище на груди, сжимались в кулачки, - ты слышишь меня? – Последовали быстрые кивки. – Когда тебе будет десять, ты должна пойти к мосту на реке. Под правой опорой зарыта шкатулка. Все внутри твое. Может быть, то, что там написано тебе когда-нибудь пригодиться. Раньше нельзя! – от резкого повышения голоса, девочка вздрогнула и даже немного успокоилась. – Никто не знает, как долго сохраняется болезнь, шкатулка может быть заразна…
Через несколько часов после разговора пришел странный дядя в некогда белом халате, а в руках он держал потрепанный саквояж. От него веяло глубокой тоской и безнадежностью. Отец, увидев его еще из далека, так же повязал повязку на лицо и зашел к маме. Через пять минут в дверном проеме показалась Серафима, Иван вывел ее во двор и усадил на стул. В это время дядя уже ждал во дворе. Он подошел к стулу, где сидела больная, и достал большие ножницы. Отец отвернулся и продолжил разжигать костер, которым занимался ранее. Нина ничего не понимала, за спиной она услышала тихий всхлип и звук смыкающихся ножниц. Когда девочка повернулась, больше половины маминой косы уже свисала безжизненными прядями. Еще мгновение и толстая, но уже без прежнего здорового блеска коса, горела в огне. Пламя плавило каждый волосок, уничтожая светлое и радостное детство Нины. После этот же огонь уничтожил все мамины вещи. А через сутки не стало и Серафимы. И снова огонь, и снова сжигание, только уже ее последнего ложа: подушки, одеяла и полотенца, все было уничтожено. Девочке ничего не разрешили оставить на память о маме.