Пролог. Шелковые оковы
Тень от его шляпы на стене была похожа на летучую мышь. Эвелин смотрела на неё уже три недели. Каждую ночь. Она знала, как тень вздрагивает, когда ветер задувает в щели, и как замирает, когда Аластер делает вдох.
Воздух в фургоне пах так же, как и он сам. Бренди, опиум, химикаты. И под всем этим — десятилетия гнилой травы и звериного пота. Цирк не мылся. Он пропитывал. И теперь она была частью этой пропитки.
Из-за стен доносился ночной концерт. Смех Жвачки — разорванный, как тряпка. Щелчок Серафины, выворачивающей позвоночник. Шорох Мавкиных ворон. У каждой зверушки был свой зверёк.
Дверь открылась без стука.
Аластер вошёл, стряхнул дождь с плаща. Ткань упала на сундук. От него пахло чужими духами.
— Скучала?
Она молчала. Он отучил её говорить ещё до того, как приковал к койке.
Его пальцы коснулись её щеки. Она не дрогнула. Но мурашки побежали. Уже не от страха. От привычки.
— Ты сегодня особенно прекрасна.
Он врал. Она знала. Но тело поверило на секунду. Этого хватило.
Он сел рядом, рука легла на её талию. Властно. Привычно.
— Жвачка испортил новую игрушку, — сказал он, водя пальцами по её коже. — Такая трата.
Она видела ту девушку. Хрупкую. Испуганную. Два дня назад. Теперь её нет. Как нет и предыдущей — ту Аластер разобрал на сувениры.
Эвелин похолодела. Он почувствовал дрожь.
— Не стоит, — шепнул он. — Она была несовершенна. Ты — перспективнее.
Его рука скользнула под простыню. Без спешки. Просто напоминая: каждая клетка здесь — его.
Он наклонился, губы обожгли шею. Пальцы впились в бедро. Оставляя синяки не на коже — на том, что от неё осталось.
— Ты не пленница, Эвелин. Просто все двери ведут обратно ко мне.
За стеной защёбетала ворона. Птица пела колыбельную. Кому-то другому. Может, Улыбке. Может, никому.
Аластер усмехнулся. Поцеловал её в висок.
— Спи. Завтра я подарю тебе новую нить. Шёлковую. Цвета запекшейся крови.
Эвелин закрыла глаза.
И поняла: он мог убить её. Давно. Не убил.
Теперь она не знала, что страшнее — его угрозы или то уродливое тепло, которое она в них находила.
В мире, где стены сшиты из кошмаров, привычка становится единственным компасом.
Глава 1. Бумажное будущее
Воздух пах липкими листьями и обещанием снега. Ещё не зима, но лето уже сгнило.
Эвелин стояла на углу, сжимая конверт. Пальцы замёрзли, но бумага казалась тёплой. Академия искусств Вальтера. Зачисление. Официальное, на плотной бумаге с водяными знаками.
Она уже видела это: студию с северным светом, запах скипидара, холст под пальцами. Она будет писать лица. Не приукрашенные — настоящие. С тенями, морщинами, историей. Ловить души кончиком кисти.
Телефон завибрировал. Лиза: «Мы у входа, тут очередь! Невероятно!»
Эвелин сунула конверт во внутренний карман куртки — поближе к сердцу — и побежала.
Шапито росло на глазах, поглощая сумерки. Чёрные и багровые полотнища жили своей жизнью — колыхались, как кожа на боках уснувшего зверя. Лампочки мигали с неестественной регулярностью. Пахло жжёным сахаром, лошадьми и чем-то едким, химическим.
— Эви, наконец-то!
Лиза махнула рукой из очереди. Марк стоял рядом, руки в карманах, скепсис на лице.
— Смотрите на них, — кивнул он на толпу. — Как на казнь собрались.
— Не ворчи, — Лиза понизила голос. — Там женщина-змея. И фокусник, который стирает людей в воздухе.
Эвелин улыбнулась. Пальцы снова потянулись к карману, к конверту. Она остановила себя.
За бархатной верёвкой оказался не тёмный коридор, а целый лагерь. Опилки хрустели под ногами. Воняло дешёвым табаком и прелыми фруктами.
У костра сидела худая женщина в выцветшем трико, плела что-то из кожаных ремешков. Рядом — прикованный цепью ворон. Он смотрел на Эвелин. Слишком осознанно.
— Жутковато, — сказала Лиза, но глаза блестели.
Эвелин не ответила. Её взгляд упал в опилки. Там лежала женская туфелька. Бархат протёрся до дыр, каблук сломан.
Из-за палатки вышел коренастый мужчина в кожаном фартуке. Вытирал тряпкой длинный нож. Посмотрел на них — не с интересом, а с усталой оценкой. Плюнул в опилки. Скрылся.
— Пошли! — Лиза дернула её за руку.
В толпе Эвелин прижали к фургону. Она заглянула в грязное окно. Внутри, в тусклом свете лампы, сидела девушка в простом платье. Не артистка. Бледная, размытая за пыльным стеклом. Девушка медленно провела пальцем по щеке — по воображаемой слезе.
Жест был отрепетированным. Безнадёжным.
У Эвелин ёкнуло сердце. Потом толпа понесла её дальше.
В шатре пахло попкорном и электричеством. Деревянные скамьи были жёсткими. Эвелин провела рукой по карману — конверт на месте.