Слова были абсурдны и чудовищны. Но в них была своя, извращённая логика. Алхимия. Превращение её страданий в инструмент.
Снаружи донёсся странный, щемящий скрип — как плач расстроенной скрипки. Аластер нахмурился.
— Подожди здесь. Не прикасайся ни к чему. Смотри и... наполняй.
Он вышел. Дверь закрылась. Щелчок замка.
Тишина ателье оглушила. Взгляд блуждал по банкам, картам, инструментам. Она сидела с ключом в руке, его холод проникал в нутро.
И тогда глаза упали на верстак. Ряд с ретортами. Там, почти скрытая большими колбами, стояла маленькая хрустальная пробирка с густой тёмно-бордовой жидкостью. Рядом — аккуратный ярлык. На нём, изящным знакомым почерком, одно слово:
«Эвелин».
Всё внутри замерло. Её кровь? Когда он успел? Во время трансформации в шкафу? Во время того, что было после?
Она медленно поднялась, подошла к верстаку. Собственное имя, написанное его рукой, смотрело с научной холодностью. Подпись под экспонатом. Окончательное, материальное доказательство: она не человек. Она образец. Материал.
Где-то снаружи — голос Аластера. Возвращается.
Эвелин отшатнулась, снова села на табурет, сжимая в потной ладони ключ. Но что-то изменилось. Холод металла больше не был просто холодом. Он стал сосредоточением. Остриё её ненависти нашло свою точилку.
Она посмотрела на ключ. На склянку со своей кровью. На скальпели на столе.
«Чтобы сломать клетку, нужно изучить замок».
Аластер вошёл. Лицо спокойно.
— Жвачка опять пытался дрессировать крыс в моих запасах, — произнёс он буднично. Взгляд упал на неё. — Ну что? Поняла, что я имел в виду?
Эвелин медленно подняла на него глаза. Ни страха. Ни слёз. Пустота, которую он так ценил. Но глубоко в пустоте, как отполированное лезвие, таилось новое знание.
— Да, — тихо сказала она. Голос ровный, безжизненный. — Я поняла.
Она снова опустила взгляд на ключ и продолжила полировать. Но движения были уже не бессмысленными. Каждое трение — обет. Она наполняла его. Не отчаянием. Решением.
Он наблюдал несколько секунд. На губах тронулась едва заметная улыбка удовлетворения. Ему казалось — урок усвоен. Он выковал идеальную, послушную тень.
Он не видел, что в тишине её души родился не раб. Диверсант.
Глава 6. Прогулка для прирученной
— Ты бледнеешь, как испорченный холст, — заметил Аластер на следующее утро. — Даже ценной зверушке нужен выгул. Солнце — лучший консервант.
Он не спрашивал. Он увёл её в сердце дневной жизни «Обскуры».
Воздух снаружи ударил в лёгкие холодной свежестью. Но иллюзии свободы не было. Её мир теперь — это грязное поле, обнесённое забором. И она уже начала запоминать, где какие трещины.
У фургона с прибитыми к стенам вороньими перьями сидела Мавка. Чинила плащ. Пальцы с заострёнными грязными ногтями ловко орудовали иглой. Рядом на присаде — крупная ворона. Птица повернула голову, и её чёрный глаз уставился на Эвелин с бездонной, нептичьей осознанностью.
— Новая? — хрипло бросила Мавка, не поднимая глаз.
— Новая, — подтвердил Аластер.
— Живучая?
Укротительница подняла взгляд. Глаза — того же смоляного цвета, что у птицы.
— Показывает потенциал.
Мавка буркнула что-то и уткнулась в работу. Ворона издала короткий скрипучий звук — похожий на насмешку. Эвелин поняла: здесь нет места сочувствию. Только холодный расчёт на «потенциал» и «живучесть».
Они пошли дальше. К открытому манежу, где под присмотром коренастого мужчины в кожаном фартуке тренировалась Серафина. Её тело было скручено в немыслимый узел, пятки почти касались затылка. Лицо, обращённое к небу, искажено не болью — пустым экстазом. Рядом на ящике — бутыль с мутной жидкостью. Опиумная настойка. Чтобы заглушать протесты плоти.
— Она не чувствует боли, — прокомментировал Аластер. — Я научил её перенаправлять сигналы. Теперь боль — ещё одна форма удовольствия. Совершенный инструмент. Никакого лишнего шума.
Эвелин смотрела на Серафину. Её собственная боль — там, внизу живота — вдруг показалась ничтожной. Существовали глубины страдания, по сравнению с которыми её участь была почти милостью.
У входа в шапито — тот самый высокий мужчина в потрёпанном фраке. Вблизи его лицо оказалось молодым, но абсолютно пустым. Глаза стеклянные, движения механические. Он что-то мыл тряпкой. Длинный, узкий нож.