— Не трать на него силы, — сказал Аластер. — Он свой долг отслужил. Теперь — тень. Выполняет функции. Иногда самые полезные инструменты — самые простые.
Из-за угла фургона вывалился Жвачка. Клоунский грим смазан, наполовину стёрт. Под ним — бледная, покрытая шрамами кожа. В руках он вёл на верёвочках двух крыс, наряженных в лохмотья.
— Смотри-ка, смотри-ка! — его голос — хриплый визг. — Пастух выгуливает свою овечку! Бле-е-е!
Аластер остановился. Его спокойствие стало опасным, как лёд на озере.
— Жвачка.
Клоун съёжился. Лицо исказила гримаса испуга.
— Шучу, шучу, Маэстро! Просто шучу!
Он засеменил прочь, волоча крыс, бормоча: «Ничего не сделал... просто погулять вышел...»
Аластер повернулся к Эвелин.
— Видишь общество? У каждого своя роль. Своя цена. Серафина заплатила нервами. Мавка — частью рассудка. Жвачка — всей человечностью. А тот — вообще всем.
Он заслонил собой бледное солнце.
— Теперь твой черёд. Можешь стать изувеченным инструментом. Одержимой. Пустым местом. Или — моим главным шедевром. Единственным, в ком боль и осознание, страх и благодарность станут одним.
Эвелин смотрела на него. Понимала: он не просто демонстрирует ей мощь. Он показывает её будущее в лицах других. Предлагает выбрать форму рабства.
— А ты? — спросила она. Тихо. Нарушая правило. — Какую цену заплатил ты?
Аластер улыбнулся. Медленно. Холодно.
— Я, моя дорогая, не платил. Я — тот, кто назначает цену.
Он взял её под локоть.
Из тени между фургонами вышел Хозяин. Тот самый, что вертел ключ в ночь её первого представления. Невысокий, коренастый. Лицо в сетке мелких морщин и шрамов. Глаза цвета мокрого асфальта — без всякого выражения. Поношенный, но чистый плащ. В позе — не власть, а усталая, многовековая практичность палача.
Он остановился перед ними. Взгляд скользнул по Эвелин — с тем же безразличием, с каким мясник смотрит на тушу. Потом уставился на Аластера.
— Полиция была, — голос хриплый, лишённый интонаций. Слова повисли в холодном воздухе приговором.
Аластер не дрогнул. Но Эвелин почувствовала, как его пальцы на её локте на мгновение сжались сильнее.
— И?
— Обыскали три фургона. Заглянули в шапито. Спрашивали о пропавших. — Пауза. — Ничего не нашли. Ничего не услышали.
Аластер медленно кивнул.
— Но пыль поднята, — продолжил Хозяин. Взгляд снова на Эвелин. — Запах свежей крови, даже замытой, приманивает мух. Собираем вещи. На рассвете сворачиваемся. Новое место ждёт.
Сердце заколотилось где-то в горле. Полиция. Они искали её. Марк и Лиза подали заявление? На секунду — дикий, болезненный огонёк надежды.
Хозяин посмотрел прямо на неё. Читая мысли.
— Они покажут её фотографию в следующем городе, — произнёс он, обращаясь к Аластеру, но глядя на неё. — Убери с глаз. Или переделай. Понимаешь?
Не угроза. Констатация производственной необходимости. Поломанный механизм нужно починить или выбросить.
Аластер кивнул. В глубине глаз — знакомые Эвелин огоньки. Не гнев. Азарт.
— Она будет готова.
Хозяин ещё раз оценивающе посмотрел на Эвелин. Развернулся. Ушёл бесшумно, растворился в лабиринте фургонов.
Тишина. Аластер повернулся к ней. Исчезла снисходительность учителя. Появилась сосредоточенность хирурга.
— Ну что ж, — тихо. Пальцы сомкнулись на её руке — целеустремлённо, безжалостно. — Твоё обучение придётся ускорить. Впереди бессонная ночь. Нужно подготовить тебя к дороге. И к новому имени.
Он повёл её обратно в вагончик. Каждый шаг — новая, зловещая цель. Полиция не спасение. Она — катализатор. Приближает её полное, окончательное исчезновение.
Дверь закрылась. Знакомый душный мирок: кожа, химикаты, страх. Аластер щёлкнул замком. Движения быстрые, без театральности.
— Это необычно, — произнёс он, расставляя на столе склянки и инструменты из ателье. — Мой вагончик обычно вне обсуждения. Хозяин платит за неприкосновенность. Значит, кого-то искали целенаправленно.
Он остановился, посмотрел на неё. Глаза сузились.
— «О пропавших». Множественное число. — Он покачал головой. Холодное раздражение. — Не только тебя. Кто-то из актёров оказался недостаточно аккуратен. Слишком жаден. Или пара решила сбежать, забыв, что контракты в «Обскуре» — вечны.
Он говорил об этом с отстранённым презрением. Чьи-то жизни — досадная административная ошибка.
— Глупцы. — Его пальцы схватили её за подбородок. Заставили смотреть вверх. — Их сентиментальность отразится на нас. На тебе.
Взгляд скользнул по её лицу. Изучал черты.
— Фотографию покажут. Эту оболочку нужно изменить. Быстро. Безвозвратно. Чтобы даже твоя мать не узнала ту глупую девочку с конвертом.