Он отпустил её. Выражение стало сосредоточенным, почти голодным.
— Это будет больно. Гораздо больнее, чем всё прежде. Не просто насилие. Перерождение. Я буду переписывать. Клетка останется прежней, но птицу в ней заменят. От прежней Эвелин не останется ничего. Ни имени. Ни прошлого. Ни лица.
Он взял со стола тонкий скальпель. Лезвие блеснуло.
— Ложись. — В голосе — ни гнева, ни страсти. Холодная, неумолимая решимость алхимика. — Пришло время стереть тебя с лица земли. Начать с твоего отражения.
Эвелин легла.
Она не сопротивлялась. Но в пустоте её глаз, там, где он видел покорность, теперь свернулся холодный, острый комок. Не надежда. Не страх. Расчёт.
«Сотри, — подумала она. — А я посмотрю. И запомню каждое твоё движение».
Глава 7. Кожа, в которой я умру
Она легла без приказа. Сама.
Скальпель в его руке блеснул. Эвелин посмотрела на лезвие, потом на своё отражение в тёмном стекле окна. Та девочка с конвертом уже умерла. Оставалась оболочка. Теперь её предстояло стереть.
Бархат под спиной был холодным и вязким, как болото. Аластер навис сверху, его тень пожирала свет.
— Боль — сигнал, — начал он, раскладывая инструменты. Скальпели, иглы с тёмной жидкостью, тигли с дымящимися составами, тонкие кисти. — Сигнал, что старое уступает новому. Не сопротивляйся. Слушай.
Он начал с рук. Пальцы — удивительно нежные — перебирали её пальцы. Кончик скальпеля оставил тонкую линию на внутренней стороне запястья. Боль острая, ясная. Как музыкальная нота.
Она не вскрикнула.
Он взял иглу. Тёмная жидкость внутри казалась живой.
— Это не краска, — прошептал он, вводя иглу под кожу. Жжение — адское, будто расплавленный металл. — Это память. Травы с кладбищ. Страхи, выпаренные из человеческих голосов.
Он вывел первый символ — сложный, похожий на сломанную клетку. Боль не утихала. Она приживалась.
— Теперь лицо.
Он заставил её выпить глоток мутной жидкости из крошечной чаши. Мир поплыл. Края расплылись, звуки приглушились. Боль осталась — единственная реальность.
Его пальцы легли на её скулы, лоб, подбородок. Водил по ним, как скульптор по глине.
— Кости помнят свою форму. Но они же — самые податливые лжецы.
Давление. Не резкое — медленное, неумолимое. Он не резал. Он давил. Костяшками, специальными гладилками менял геометрию её черепа. Тихий, влажный хруст. Мир накренился. Боль стала не огненной — глубокой, костной. Из самого центра существа.
Она лежала неподвижно, пока он перелепливал её лицо, как восковую маску. Сквозь полубред видела, как он берёт кисть, наносит дымящийся состав. Жглось, как кислота. Но оставляло не язвы — новый оттенок кожи. Бледный, с сероватым подтоном. Как у давно умершей.
— Они ищут Эвелин, — его голос звучал где-то рядом. — Но Эвелин больше нет. Есть тень. Моя тень.
Он работал часами. Когда отступил, её тело стало чужим храмом, возведённым на костях агонии. Она не видела результата — только чувствовала. Каждую линию, каждый новый изгиб, каждую клетку, кричащую о его власти.
Он поднёс к её лицу маленькое зеркальце.
— Смотри. Запомни. Это твоё новое лицо. Первое лицо новой жизни.
Она открыла глаза. Увидела незнакомку. Черты её, но смещённые. Скулы выше, разрез глаз уже, губы тоньше. Лицо, пропущенное через кошмар. Кожа бледная, почти полупрозрачная, с тёмными узорами вокруг глаз — как паутина. Лицо куклы. Лицо призрака.
Внутри не осталось ничего. Ни слёз, ни протеста. Только бездонная, звонкая пустота.
— Кто ты? — спросил он, улыбаясь.
Она медленно перевела на него взгляд. Новые, узкие глаза были пусты.
— Никто, — прошептала она. Голос показался чужим.
— Нет. — Его палец лёг на её новую, холодную щёку. — Ты — Лишённая. Отныне это твоё имя.
Он отнял зеркало.
— Отдыхай. Завтра мы едем. Для мира ты будешь ещё одной странной актрисой в цирке уродов. А для меня — чистым холстом. Мы начнём величайший проект с самого начала. Без прошлого. Без имени. Без лица.
Лампа погасла. Тьма.
Эвелин — нет, Лишённая — лежала в темноте. По новому лицу, по новой коже текли слёзы. Не по старой жизни. По той, кого больше не существовало. Она хоронила последние остатки.
Тьма не приносила облегчения. Каждый мускул, каждая кость, каждый миллиметр новой кожи ныл глухой, неумолимой агонией. Не огонь — тяжёлый, давящий гул из самого нутра. Тело стало чужим инструментом. Единственная функция — страдание.
Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться. Любое движение — свежий виток огня в переломленных скулах, жжение на запястьях. Смотрела в потолок, но видела искажённое лицо в зеркале. Лишённая. Имя-надгробие.