Часы тянулись. С каждым ударом сердца боль напоминала: скоро это перестанет быть твоим.
С первым лучом утра вагончик содрогнулся. Скрежет, глухой удар, вибрация по стенам. Сцепляют с другими. Встраивают в поезд-призрак.
Щёлкнул замок. Вошёл Аластер. Запах дыма, лошадей, холодного металла. Взгляд скользнул по ней.
— Не спишь. Боль — лучший учитель бодрствования.
Он захлопнул дверь.
— Трогаемся через полчаса. Дорога тряская. Боль будет интенсивнее.
Положил руку ей на лоб. Прохладное, безразличное прикосновение врача.
— Лихорадка. Хорошо. Тело принимает новые формы.
Его пальцы провели в сантиметре от её щеки, повторяя новый контур.
— Ты чувствуешь пустоту. Думаешь, ничего не осталось. — Шёпот густой в тишине. — Осталось главное: способность чувствовать боль и подчиняться. Пока это есть — ты жива. И ты моя.
Вагончик дёрнулся, покатился с грохотом. Волна острой, тошнотворной боли. Она вскрикнула, вжавшись в бархат.
Аластер наблюдал. В глазах — холодное удовлетворение.
— Наше путешествие началось. С каждым километром та девушка остаётся позади. А ты, Лишённая, будешь рождаться заново. С каждым ударом колеса.
Он выпрямился.
— Лежи. Привыкай. К боли. К движению. Ко мне.
Она лежала, прикованная агонией к полу. Грохот колёс поглощал последние следы прежней жизни. Тени прыгали по потолку. Ад не остался на месте — он катился вместе с ней.
Его тень снова наклонилась. Руки скользнули под спину и колени. Боль вскрикнула в ней, когда он поднял её с пола. Она вцепилась в его сюртук — не сопротивляясь, а пытаясь найти опору в качающемся аду.
Он отнёс её к узкой койке, вмурованной в стену, и положил на грубую простыню. Бархат подушки ледяной на горящей коже. Она лежала беспомощная, как кукла. Дыхание частое, поверхностное.
Аластер стоял над ней, раскачиваясь в такт вагончику. Глаза — два уголька.
— Дорога требует жертв и ритуалов. Чтобы новая кожа прижилась, её нужно закрепить. Напомнить, кому она принадлежит.
Он расстегнул пояс. Шипение молнии потонуло в грохоте. Взгляд — не похоть. Взгляд учёного.
Руки легли на её бёдра. Пальцы впились в плоть. Он задрал подол платья до пояса. Холодный воздух — и содрогание.
— Не смотри. Просто чувствуй. Как твоё тело, даже сломанное, узнаёт мой ритм.
Он вошёл без предупреждения. Один резкий, властный толчок. Боль, знакомая и новая, разорвала изнутри. Она вскрикнула — голос потонул в скрежете колёс. Тело напряглось, пытаясь отторгнуть, но было слишком слабым.
Он начал двигаться. Движения вторили хаотичной качке.
— Даже в этом ты отзываешься. Твоя плоть помнит меня. Учится принимать. Это твоя новая натура, Лишённая. Быть сосудом. Для моей воли. Для моей боли. Для меня.
Он ускорился. Каждый толчок — удар молота, вбивающий новое имя в нутро. Она лежала под ним, тело бросало и качало. Слёзы текли по вискам. Не по себе — от бессилия. Даже здесь её тело не принадлежало ей. Оно было дорогой, инструментом.
Он замер. Ослабил хватку. Одним плавным движением перевернул её на спину, а её, ослабленную, посадил сверху.
Боль от резкой смены положения и новой глубины. Она ахнула. Оказалась над ним, ноги по обе стороны от его бёдер, руки упёрлись в его грудь. Вагончик дёрнулся — тело непроизвольно подбросило, заставив принять глубже.
— Не двигайся. Сиди смирно.
Она замерла.
— Нет. Я сказал — не двигаться самой. Но ты должна двигаться. Двигай бёдрами. В такт качке. Пусть вагончик дирижирует твоим телом.
Он убрал руки. Оставил её сидеть на нём без поддержки. Вагончик качнуло — таз дёрнулся вперёд. Сдавленный стон.
— Вот так. Продолжай. Пусть дорога трахает тебя через меня.
Её измученное тело подчинилось. Каждый толчок вагончика заставлял бёдра совершать короткие, прерывистые движения. Не страсть. Механический кошмар. Марионетка, чьи нити держали он и неровный путь.
— Ты даже в этом не самостоятельна. Твоё тело, движения, боль — всё диктуется извне. Мной. Дорогой. Судьбой, которую я для тебя выбрал.
Она продолжала двигаться. С каждым движением в ней умирала последняя надежда на автономию. В грохоте колёс она слышала, как стираются последние следы воли.
А потом — темнота. Она не помнила, когда отключилась. Может, от боли. Может, от унижения. Может, её разум сам захлопнул дверь, за которой было невыносимо.
Сознание вернулось волной. Каждый стук колеса о стык рельсов отдавался глухим ударом в костях, резкой вибрацией в свежих швах на лице, тупым гулом в разорванных внутренностях.
Она лежала на жёстком матрасе. Прикованная за запястье тонкой, но прочной цепью к железному ободу койки. Мир раскачивался, подбрасывал измученное тело. Цепь впивалась в синяк.