Она не выдержала. Тихий, надтреснутый стон. Не крик от боли в руке. Звук души, которую выворотили наизнанку. Слёзы потекли сами. Горячие, солёные. Смывали остатки гордости.
Аластер замер. В глазах — холодный огонь алхимика, увидевшего первую реакцию тигля.
— Вот он, — прошептал почти с благоговением. — Голос. Настоящий. Неиспорченный. Прекрасный в своей надломленности.
Он изменил тактику. Пальцы обхватили её окровавленную руку. Большой палец лёг на пульсирующую ранку. Давление — твёрдое, успокаивающее. Заглушало остроту тупым, ровным гулом. Не больно. Прекращение пытки.
— Видишь? — голос тише, интимнее. — Я не только причиняю боль. Я могу её остановить. Только я знаю, как унять ту боль, что сам вызвал. Запомни. Как вкус крови на губах.
Поднёс к её губам чашу с водой. Она пила. Жадно. С предательским облегчением, смешанным с унижением. Его прикосновение, голос, «милость» — награда за душевную капитуляцию.
Когда опустошила чашу, он всё ещё держал её руку. Кровь склеила их кожи.
— Теперь у нас есть общий словарь. Первый термин — «тоска». — Он провёл пальцем по её мокрой щеке, собирая слезу. — Следующим будет «радость». Интересно, на что она будет похожа, когда я вырежу её из тебя и переплавлю.
Он отпустил её. Отошёл к креслу. Оставил сидеть с окровавленной рукой и соловьём, впивающимся в ладонь.
Она смотрела в пустоту. Внутри рушилась последняя стена.
Грохот прекратился с последним протяжным скрипом тормозов. Тишина — оглушительная. Пыль медленно оседала в луче света из зарешеченного окна. Вагончик замер.
Аластер поднял голову.
— Мы прибыли. Пора представить тебя обществу.
Он взял её за подбородок. Пальцы холодны.
— Помни: ты — Лишённая. Тень. Тени не говорят. Не смотрят по сторонам. Они повторяют движения того, кто их отбрасывает.
Рука скользнула с подбородка на плечо. Властно направила к двери. Цепь болталась, напоминая о функции.
Дверь открылась. Волна свежего, холодного воздуха. После удушья вагончика — обжигает лёгкие.
Новая стоянка. Та же утоптанная земля, те же потрёпанные фургоны. В воздухе — усталая рутина обустройства.
Аластер повёл её через лагерь. Десятки взглядов. Оценивающих. Как на новый инструмент.
У фургона с вороньими крыльями — Мавка. Глаза скользнули по Эвелин, задержались на перевязанном запястье.
— Ожила, — хрипло.
— Приняла необходимую форму.
— Удобная?
— Податливая. Готова к дальнейшей обработке.
Дальше — группа у костра. Двое. Их позы и глаза кричали об ином происхождении. Юноша с пустым взглядом, в лохмотьях дорогого костюма. Девушка — лицо — застывшая маска ужаса, одетая в нелепые шелковые лоскуты.
— Неподвижный и Дрожащая. Они были как ты. С конвертами в карманах и мечтами. А теперь — часть декораций.
Неподвижный поднял взгляд. Ни ненависти, ни надежды. Пустота.
— Он научился не чувствовать. Его тело здесь, его нет. Удобно.
Дрожащая, услышав голос Аластера, отпрянула. Присела на корточки, обхватив себя. Плечи тряслись.
— Она всё ещё помнит. Память — её тюрьма. Боится даже теней.
Аластер повернул Эвелин к себе.
— У них не хватило гибкости. Сломались. Ты проявляешь больше потенциала. Не повторяй их ошибок.
Из-за угла вывалился Жвачка. Клоунский грим свежий, но кривой — будто трясущейся рукой. Ядовито-розовая улыбка до ушей. В одной руке — пёстрый поводок. На конце — ошейник. На поводке — девочка. Лет тринадцати. Худая, в грязном голубом платье. Лицо раскрашено точь-в-точь как у Жвачки. Та же улыбка, те же синие слёзы. На пустом, отсутствующем лице.
— Смотри-ка! — проскрипел Жвачка. — Папочка выгуливает новую доченьку! А я — свою!
Он протянул руку к лицу Эвелин. Аластер лёгким движением отвёл.
— Не твоё. У тебя есть своя игрушка.
Жвачка надулся, но тут же просиял. Прижал девочку к грязной блузе.
— Она совсем не плачет, понимаешь? Совсем. Я научил. Сначала плакала, а потом сломалось что-то внутри. Теперь только улыбается. Всегда. Как я.
— Поздравляю с приручением, — ровно сказал Аластер. — Следи, чтобы не испортилась. Испорченные игрушки — на запчасти.
Жвачка засмеялся — разорванный, гиениный хохот.
Аластер увёл Эвелин дальше.
— Экосистема, Лишённая. У каждого своя функция. Жвачка развлекается. Мавка сторожит. Неподвижный и Дрожащая — предупреждение. Ты — пока сырьё. У сырья два пути.
Остановились у огромного ящика с опилками. Запах пота, старого дерева, сладковатой гнили.
— Путь первый — удобрение. Те, чьи имена стёрты, кости перемолоты. Их боль никому не служит.