Он медленно поднял руку, коснулся места укола. Капля крови. Размазал по подушечке пальца, изучая, как редкий реагент.
— Любопытно. Ты выбрала трапециевидную мышцу. Не оптимально для быстрого воздействия, но демонстративно.
Повернул голову, растягивая мышцу. Посмотрел на неё, на дрожащую руку с пустым шприцем.
— Что чувствуешь? Триумф? Ужас? — Шаг вперёд. Она отпрянула, ударившись спиной о стол. — Или разочарование, что ничего не изменилось?
Ничего не изменилось. Он стоял перед ней — непоколебимый, живой. Только лёгкое напряжение в шее. И ещё кое-что — в его глазах мелькнула тень, которой она раньше не видела. Удивление?
— Катализатор. Ты ввела его в меня, чтобы обнажить мою душу. — Губы искривились в улыбке. — Но у меня, моя дорогая, нет души. Есть воля.
Он выхватил шприц, швырнул в угол.
Его рука впилась в её волосы. Рывок — колени ударились о пол. Пыль въелась в кожу сквозь ткань платья. Она не вскрикнула.
— Только что ты доказала: в тебе теплится искра. Воля к сопротивлению. Редкий дефект. Как у алмаза.
Другая рука расстегнула пояс. Молния разрезала воздух.
— Но это глупо. Ты надеешься на мир, которого для тебя больше нет.
Она подняла голову. Встретила его взгляд.
— Алмазы режут, — сказала она ровно. — Но не ломают.
Его пальцы, уже сжавшие её челюсть, на мгновение замерли. Потом всё равно разжали, заставляя открыть рот.
— Откройся.
Челюсть поддалась с трудом. Он вошёл без спешки. Холодно. Методично.
«Считай», — велела она себе.
Она не закрыла глаза. Смотрела на него снизу вверх, пока он двигался в её горле. Дышала носом — шумно, ровно. Горло сжалось рефлекторно, но она подавила рвотный позыв. Расслабилась.
— Вот так. Чувствуешь? — его голос сверху. — Твоё тело служит моей воле.
«Один, два, три», — считала она про себя.
Он начал двигаться глубже. Быстрее. Она не сопротивлялась — просто принимала, скользя взглядом по его лицу, по тому, как напряглись его челюсти.
— Борись, — приказал он. — Тело будет бороться — это инстинкт.
«Семь, восемь, девять».
Она не боролась. Легко провела языком по нему — один раз, коротко, почти случайно. Он вздрогнул. Сбился с ритма.
— Что ты… — начал он.
Она не ответила — не могла. Но повторила движение, на этот раз осознанно. Его пальцы в её волосах сжались до боли, и он ускорился. Почти грубо. Почти яростно.
«Пятнадцать, шестнадцать. Он кончит на двадцатом. Если не раньше».
Она не ошиблась. Он издал низкий, прерывистый звук и замер, изливаясь ей в глотку. На девятнадцатом.
Вышел медленно. Пальцы разжали волосы. Она осталась на коленях, кашляя — не от боли, от неожиданности. По подбородку стекло.
— Ты… — он смотрел на неё, и в его глазах уже не было холодного спокойствия. — Ты не плачешь.
— Ты не просил, — ответила она. И добавила тихо: — И я не твоя рабыня. Рабыни не учат хозяев новым движениям.
Он замер на секунду. Потём его руки обхватили её под мышки, рывком поставили на ноги. Развернули. Прижали к столу. Холод дерева впился в бёдра через тонкую ткань.
Одной рукой он прижал её за затылок к столешнице. Другой задрал подол. Воздух коснулся кожи. Она не вздрогнула.
— Смотри в стену, — прошептал ей в ухо. — И не смей считать.
Она усмехнулась — одними губами, беззвучно.
Он вошёл одним толчком, грубо, до предела. Боль разлилась внутри — тупая, глубокая. Пальцы впились в край стола, но не для того, чтобы удержаться — чтобы не расслабиться.
Он двигался быстро, почти механически. Но она чувствовала: ритм сбит. Он спешил. Он хотел кончить раньше, чем она что-то скажет или сделает.
«Двадцать три, двадцать четыре», — считала она про себя, глядя в трещину на стене.
— Я сказал — не считать! — он дёрнул её за волосы, запрокидывая голову.
— А я не считаю, — ответила она спокойно. — Я просто запоминаю.
Его дыхание сбилось окончательно. Движения стали резкими, хаотичными. Он кончил, даже не дойдя до тридцати.
Вышел. Отступил. Поправил одежду. Его руки — она заметила — дрожали.
Она осталась лежать на столе, глядя в потолок.
— Урок окончен, — сказал он. Голос уже не бесстрастный — усталый, почти разбитый.
Отошёл к умывальнику. Звук льющейся воды — громче любого слова.
— Встань.
Она съехала со стола, ноги подкосились — она опустилась на пол не специально, просто тело не слушалось. Бархат платья прилип к сырой коже.
Он встал над ней. В руке — кусок чёрного хлеба. Бросил на половицы.
— Ты заработала ужин.
Она не подняла хлеб сразу. Посмотрела на него снизу вверх.