Свет погас. Занавес пополз вверх. На арене стоял человек во фраке. Его представили как Хозяина. Он говорил о гранях реальности, о тенях. Эвелин слушала вполуха — пока не прозвучало имя.
— ...Аластер.
Из темноты шагнул он. Молодой. Острые скулы. Смокинг сидел безупречно. В руках — ничего. Только взгляд, тяжёлый и всевидящий.
— Сегодня мы поговорим о границах, — его голос обволакивал, как шёлк. — О том, где заканчивается ваша воля и начинается моя.
Он протянул руку ладонью вверх. И Эвелин почувствовала, как мышцы шеи напряглись сами собой. Голова наклонилась вперёд, подставляя горло. Рядом Лиза судорожно вздохнула.
— Не бойтесь, — Аластер опустил руку. Давление исчезло. — Это лишь приглашение.
Его взгляд скользнул по рядам. Когда он встретился глазами с Эвелин, время споткнулось. В его глазах не было угрозы. Только абсолютное понимание. Как будто он уже знал каждую её мысль.
Потом он показывал фокусы. Менял лица. Заставлял людей кричать от несуществующей боли. Останавливал звук. И под конец сделал зрителей прозрачными — на секунду, но этого хватило, чтобы увидеть собственные скелеты.
Эвелин смотрела, заворожённая. Это было отвратительно. И прекрасно. Шоу не обманывало. Оно обнажало.
— Для финального акта мне нужен доброволец, — Аластер медленно прошёлся вдоль рампы. Его пальцы описали дугу. — Не бойтесь. Вы станете тенью на мгновение.
Он снял перчатку. Начал тереть ладонь о ладонь — ритуально, будто стирая невидимые частицы. Эвелин следила за каждым жестом. Завитки волос на затылке. Длинные пальцы с чёткими суставами.
— Вы, — его голос разрезал тишину. Он смотрел прямо на неё. — Выходите.
Внутри всё сжалось. Она отшатнулась.
— Иди же! — Лиза толкнула её в бок. — Это часть шоу!
Зал взорвался аплодисментами. Эвелин встала. Пошла к сцене, как во сне. Сквозь шум, сквозь сотни глаз она видела только его. Он не двигался. Не улыбался. Просто ждал.
Она поднялась по трём ступенькам. Свет ударил в лицо. Он протянул руку — изящно, церемониально. Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони. Её рука в его руке казалась детской.
Он провёл её к центру сцены. Там стоял шкаф из чёрного дерева — высокий, почти до купола. Резьба: переплетённые ветви, уродливые цветы, искажённые тела. Стекло матовое.
— Внутри тишина, — прошептал он ей на ухо. — Хотите заглянуть?
Она не успела ответить. Его рука мягко, но неотвратимо подвела её к тёмному проёму. Губы почти коснулись уха.
— Доверьтесь мне. Я буду бережен.
Он ввёл её внутрь. Бархат стен оказался тёплым, почти живым. Дверца закрылась. Тьма поглотила её целиком. Она слышала только стук собственного сердца.
Снаружи Аластер что-то говорил про очищение сосудов, про боль как иллюзию. Потом свет внутри шкафа вспыхнул лунным сиянием. Эвелин почувствовала, как её мышцы расслабляются сами собой. Суставы поддаются невидимому давлению. Не больно — странно и волнующе, как падение в сон.
— Сейчас вы станете свидетелями второго рождения!
Ослепительная вспышка. Стекло стало прозрачным. Зрители ахнули. Эвелин увидела своё отражение — покрытое чёрными узорами, неестественно грациозное, с улыбкой, которой у неё не могло быть.
Аластер открыл дверцу. Она вышла. Двигалась с кошачьей плавностью. Он щёлкнул пальцами — узоры исчезли. Лицо вернулось к прежнему, растерянному.
— Благодарю вас, — прошептал он так, что слышала только она.
Потом рванул накидку с её плеч, подбросил в воздух. Ткань закружилась, и он щёлкнул пальцами прямо перед её лицом.
Её образ начал расплываться. Становиться прозрачным. Сначала огни сцены сквозь тело, потом контуры растворились. Последним исчезло лицо — с широко раскрытыми глазами. На месте Эвелин осталась только медленно падающая накидка.
Зал взорвался аплодисментами. Свет погас.
Сознание вернулось медленно, как сквозь сироп. Первое ощущение — теснота. Дерево со всех сторон. Твёрдое, холодное, неумолимое. Она не могла выпрямиться. Руки прижаты к груди. Воздух спёртый, сладковатый, как опиум.
Паника накатила. Она закричала, заколотила по стенкам.
— Помогите! Я здесь!
Тишина. Потом — шаги. Они приближались неспешно, будто прогуливаясь.
— Здесь! Выпустите меня!
Шаги замерли. Металлический скрежет. Щелчок.
Крышка с глухим скрипом отъехала. Тусклый свет ударил в глаза. Эвелин лежала в ящике, обитом потертым бархатом. Резные узоры на внутренней стороне крышки были до боли знакомы.
В проёме возникло лицо. Аластер. Он стоял, склонившись над ней, опираясь руками о края. В пальцах вертелся тот самый замысловатый ключ. Губы тронула самодовольная, почти невесёлая ухмылка. В глазах плясали огоньки холодного торжества.