— В следующий раз, — сказала она, — я не промахнусь. Или не буду пытаться вовсе. Ещё не решила.
Он замер у двери. Обернулся.
— Ты… действительно изменилась.
— Нет, — ответила она, беря хлеб. — Я просто перестала бояться.
Дверь закрылась.
Глава 10. Зеркальная глубина
Дверь ателье открылась без стука.
Аластер стоял на пороге. Лицо бледнее обычного. В глазах — вместо холодного любопытства — тревожная, неспокойная мысль. Он смотрел на Эвелин, но видел отражение собственного сомнения.
— Войди.
Голос тише, приглушённее. Ни бархатной уверенности — только усталость после долгой и безрезультатной работы.
Она вошла. Движения беззвучные, точные. Заняла своё место в центре комнаты. Стол пуст. Ни инструментов, ни склянок. Только пыль в солнечных лучах.
Аластер закрыл дверь. Медленно обошёл её. Хищник, чувствующий — добыча обрела невидимую защиту.
— Хозяин был здесь. — Он не спрашивал. — Он считает тебя браком. — Остановился перед ней. — Что скажешь?
Она молчала. Вопрос без команды. Требовал мнения, оценки, личности. Всего, чего в ней больше не было.
— Ответь. — В его голосе — впервые — раздражение. Тонкая щель в самообладании.
Губы сомкнуты. Она смотрела сквозь него — в карту на стене, с энергетическими меридианами. Чистая страница. Его попытка написать на ней чернилами эмоций обречена.
Он резко шагнул вперёд. Рука схватила за подбородок.
— Я вырезал из тебя всё лишнее! — голос сорвался на яростный шёпот. — Страхи, надежды, ничтожную волю! Оставил только суть! И что вижу? Пустоту, отражающую моё недоумение!
Отступил. Провёл рукой по лицу. В глазах — отчаяние учёного, столкнувшегося с неподдающимся явлением.
— Я могу сломать тебя окончательно. Отдать Жвачке. Или выбросить в ящик. Было бы логично.
Она молчала. Угроза смерти — бессмысленна. Как и угроза боли. Для того, кто уже не жил.
Он понял. Создал не инструмент — предельную форму сопротивления. Сопротивление через абсолютное подчинение. Она победила, уничтожив в себе всё, что можно использовать. Немая, слепая, глухая к проявлениям власти — кроме примитивных команд.
Он покачал головой. Взгляде — не гнев, не раздражение. Почти уважение.
— Хорошо. — Выдохнул. — Если ты инструмент — будь им. Но инструмент должен быть полезен.
Он подошёл к шкафу, достал небольшую деревянную шкатулку.
— У меня есть работа. Требует не чувств — точности. Той точности, которой ты достигла.
Открыл. На бархатной подкладке — тонкие, почти невесомые серебряные иглы. Разной длины и толщины.
— Новый проект. На этот раз ты будешь не объектом — соавтором.
Протянул шкатулку. Впервые за долгое время в её сознании — под слоями льда — дрогнула струнка. Не страх. Не надежда. Любопытство.
Она взяла шкатулку. Пальцы обхватили дерево — с той же бесстрастной точностью, как брали скальпель. Но в движении — едва уловимая замедленность. Словно система обрабатывала новый параметр.
Аластер наблюдал, затаив дыхание. Задержка — не ошибка. Восприятие.
— Открой.
Она нажала на защёлку. Крышка отскочила. На чёрном бархате — иглы. Не медицинские. Слишком изящные, искусные. Серебро матовое — не отражает, поглощает свет. Ручки — в виде спящих змей, сомкнутых бутонов.
— Это не для боли, — прошептал он, подходя ближе. Тень смешалась с её тенью. — Для записи.
Она подняла глаза. Пустота — непоколебима. Но где-то на дне колодца — шевеление. Забытый инстинкт.
— Боль — язык, — продолжил он, пальцы парят над иглами. — Грубый. Примитивный. Разрушает. Эти же могут вплетать сообщения в плоть. В нервные узлы. В память ткани.
Он взял одну — самую тонкую, с ручкой в виде паутины. Протянул ей.
Рука замерла в воздухе. Она смотрела на остриё. В мозгу — вспышка. Не память — чистая тактильная проекция. Как сталь входит в кожу, не разрывая, а скользя между слоями. Оставляя не боль — тишину. И в тишине — чей-то голос.
— Возьми.
Он говорил с азартом, с надеждой.
Её пальцы сомкнулись на рукоятке. Металл — тёплый, почти живой.
— Кто? — произнесла она.
Хрип из глубины гортани. Звук, который тело не узнало. Почти поглощён тишиной.
Аластер замер. Лицо исказилось изумлением — затем озарилось триумфом. Он слышал реакцию. Первую настоящую за долгое время.
— Кто будет объектом? — переспросил он, наклоняясь. — Пока тренируйся на себе.
Он указал на её запястье, на сеть старых шрамов.
— Вплети в плоть моё имя. Пусть тело узнает его на языке, отличном от боли.
Отступил. Взгляд прикован к её руке с иглой. Не хозяин — зритель на пороге нового.
Она смотрела на иглу. На бледную кожу запястья. Шрамы — грубые напоминания. Эта игла обещала наполнение.