Она кивнула. Левая рука потянулась к другой игле. Теперь они работали вчетвером: он, она, две пары рук, творящих адскую музыку на живом инструменте. Он предлагал тему — она находила аранжировку. Иногда спорил — тихим, быстрым шёпотом, полным терминов, понятных только им двоим. Иногда она молча игнорировала, находя точнее.
Скрипач на столе менялся. Лицо, искажённое страхом, застывало в странной, отрешённой маске. Пальцы зашевелились в воздухе — будто перебирая невидимые струны. Не кричал. Дирижировал.
Час спустя они отступили.
Скрипач лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Пальцы выводили в воздухе сложные, безумные пассажи. По щеке медленно скатилась слеза. На губах — улыбка. Жуткая, блаженная улыбка человека, услышавшего музыку сфер и не вынесшего.
Эвелин опустила иглу в раствор. Руки чисты. На лице — ни усталости, ни отвращения. Глубокая, холодная удовлетворённость.
Аластер смотрел на неё. Не на творение.
— Ты видишь суть. — Голос тихий, почти благоговейный. — Не просто боль. Архитектуру страдания.
Она повернулась. В пустых глазах — не эмоция, но понимание. Признание его правоты.
Он протянул руку, коснулся её щеки. Нежно. Почти робко.
— Завтра покажу кое-что. Из старых запасов. Материал, с которым я никогда не справлялся один. Он требует двух дирижёров.
В её взгляде вспыхнула искра — тот же голод, что в его глазах. Не по власти — по сложности. По новому вызову.
Она кивнула.
За дверью ателье — приглушённые, отчётливые голоса. Обыденная, деловая тревога. И среди них — низкий, безразличный бас Хозяина.
Они не слышали. Дверь закрыта. Их мир сузился до стола, игл и тихой симфонии разрушения.
Аластер отошёл к затенённому углу. На полке — ряды склянок с мутными жидкостями. Взял одну — густую, с мерцающим перламутровым отливом.
— «Серебряная слеза». — Вернулся к столу. — Не усиливает боль. Обостряет восприятие. Каждая вибрация — удар смычка по оголённому нерву.
Протянул склянку Эвелин. Она взяла, оценивая вес и вязкость взглядом знатока. Пальцы нашли крошечную пипетку, набрали несколько капель.
Скрипач в оцепенении. Холодные капли коснулись висков. Тело вздрогнуло судорожно — будто разряд. Глаза закатились, белки пронизаны алыми нитями лопнувших капилляров.
Эвелин наблюдала. Взгляд холодный, аналитический.
— Слишком резко. Контраст уничтожает нюансы. Нужно постепенное погружение.
Аластер склонил голову. В глазах — интерес.
— Предлагай.
— Сначала изолируем. — Пальцы снова взяли иглу. — Затем обостряем. Даём сознанию освоиться в тишине, прежде чем наполнить внутренним гулом. Без точки отсчёта нет искажения.
Она сменила тактику. Движения — точнее, почти незаметнее. Игла скользила, создавая сложные узоры блокировки. Оставляя островки восприятия — эпицентры будущей бури.
Аластер наблюдал, зачарованный. Его концепция обрастала плотью под её пальцами. Впервые за долгие годы — не разочарование от несовершенства материала. Азарт соавторства.
— Его сердце, — сказала она, не отрываясь. — Сбивается с ритма. Диссонанс.
Он прислушался, положив пальцы на шею Скрипача. Неровное, трепетное.
— Оставь. Ударная партия. Стихийная. Непредсказуемая.
Уголок её губ дрогнул. Микроскопически. Заметил только он. Одобрение.
Они работали ещё час. Тело на столе превратилось в идеальный инструмент для их симфонии. Скрипач больше не человек. Партитура. Нотный стан.
Эвелин опустила последнюю иглу в раствор.
Аластер подошёл вплотную. Запах металла, химикатов и возбуждения.
— Завтра начнём диптих. Материал сложнее. Тот, что не поддавался мне одному.
Она медленно повернула голову. В глубине пустоты — шевеление. Не страх, не радость. Предвкушение. Голод творца.
Снаружи, за тонкими стенами, мир продолжал существовать. Где-то хрипел Жвачка, звякали цепи. Голос Хозяина — грубый, неумолимый — требовал ответа.
Но здесь, в ателье, — иная реальность. Которую они творили вдвоём. Дверь в неё закрыта для всех.
Следующая ночь застала их в ателье снова. Воздух — густой, пропитанный лавандовым маслом и кисловатым запахом пота и страха, который не выветривался годами. Аластер стоял перед закрытым сундуком из тёмного дерева — не тем, что служил ей то кроватью, то саркофагом.
Он повернулся. В руках — длинный узкий ларец из чернёного дерева. Пальцы с лёгким щелчком откинули крышку.
Внутри, на подложке из матового шёлка, лежала нить. Одна-единственная. Необычайной тонкости, но с плотностью. Цвет — как он говорил тогда, в первую ночь: цвет запёкшейся крови. Не ярко-алый — глубокий, почти чёрный бордо, с тусклым металлическим отливом.