— Для тебя. — В голосе — не дарящего. Тон создателя, предоставляющего материалу инструмент. — Шёлк, но особый. Пропитан составами для сродства с плотью.
Он вынул нить из ларца. Она повисла в воздухе — тяжёлая, инертная.
— Первая. Станет основой. Каркасом, на который нанижешь все последующие приобретения.
Он указал взглядом на пуф с низкой спинкой. Она села. Поза — выверенная. В глубине глаз — искра аналитического интереса.
Аластер встал на колени. Не как поклонник — как мастер перед станком. Пальцы раздвинули складки её чёрного платья, обнажив левое предплечье. Кожа, испещрённая старыми шрамами и свежими метками.
В его руке блеснула тончайшая игла. Продета тёмно-бордовая нить.
— Не двигайся. — Не угроза. Техническая рекомендация.
Остриё коснулось кожи у запястья. Боль острая, точная. А за ней — медленное, тянущееся жжение. Шёлк входил в плоть. Не просто прокалывал — вплетал, оставляя крошечные точки входа и выхода.
Эвелин не дрогнула. Наблюдала, как тёмная нить ложится под кожу, образуя у запястья сложный геометрический узел. Не клеймо рабыни. Клеймо соавтора.
Он работал молча, с сосредоточенностью ювелира. Нить тянулась по предплечью, исчезая под кожей и появляясь вновь.
— Это только начало. — Шёпот, дыхание ровное, горячее. — Коллекция будет расти. Каждая нить — память. Об уроке. Об ошибке. О триумфе.
Он завязал последний узел чуть ниже локтя, обрезал нить. На её руке — тёмная переливающаяся линия. Будто под кожей пульсировала не вена — застывшая капля старой крови.
— Теперь ты носишь искусство в себе. Не только в разуме — в плоти.
Она медленно подняла руку, рассматривая работу. Кивнула. Один раз.
Он дышал ей в шею.
— Чувствуешь? Не украшение — проводник. Теперь, когда я касаюсь тебя здесь...
Он сжал. Узор будто прожигал изнутри, отзываясь тупой, глубокой болью в кости.
— ...я касаюсь искусства. Твоего и моего.
Свободная рука скользнула с предплечья на шею, ладонь легла на горло — ощущая пульс. Пальцы впились в волосы, резко откинув голову назад.
Он смотрел на её лицо. Искал реакцию. Нашёл лишь бездонное внимание.
Это распаляло его дальше.
Он прижал её руку с вплетённой нитью к своей груди — над сердцем. Через тонкую ткань сюртука она чувствовала ровные, сильные удары.
— Моя воля... и твоя плоть. Говорят на одном языке. — Его губы почти коснулись её губ. — И этот язык нуждается в практике.
Его хватка ослабла — пальцы прошли по всей длине нити, с болезненным, исследующим давлением. Напоминание: это часть тебя. И она принадлежит мне.
Он развернул её, прижал к краю стола. Холодное дерево впилось в бёдра. Тело прижалось к её спине — тяжелое, неумолимое.
— Не двигайся. — В голосе — не рекомендация. Требование. Испытание.
Одной рукой он удерживал её за руку с нитью, прижимая ладонь к столу. Другой отодвинул складки платья. Пальцы провели по коже бедра, впились с безжалостной точностью.
Она не издала ни звука. Дыхание стало глубже. Его зубы сомкнулись на её шее — над пульсирующей артерией. Она закрыла глаза. Не от страха — чтобы сосредоточиться на новом, извращённом диалоге. На языке боли, власти и тёмного союза, вплетённого в её существо.
Она согнута пополам. Предплечье с тёмной нитью прижато к столешнице. Ладонь раскрыта — немой вопрос. Аластер сзади, одной рукой держит запястье, впиваясь пальцами в свежий шов.
Кровь сочится из проколов. Алые капли падают на потемневшее дерево. Она следит за ними — ровные, ритмичные, как маятник. Каждая капля — эхо его толчков.
— Смотри. — Голос хриплый. Рука сжимает запястье сильнее, выжимая новую струйку. — Твоя суть. Та, что я вскрыл. Та, что служит искусству.
Он вошёл резко. Тело податливо приняло. Боль от растяжения, от грубых движений смешалась с жжением нити. Ритм — методичный, неумолимый. Каждый толчок заставлял её руку дёргаться, кровь стекать быстрее.
— Чувствуешь? Связь между тем, что я делаю с тобой, и тем, что выходит из тебя. Это и есть творчество.
Он ускорился. Бёдра бились о её ягодицы с влажным стуком. Её кровь размазывалась по столу под ладонью. Капли свисали с пальцев, падали, растекались тёмными звёздами.
— Наша общая работа. — Его рука сжимала запястье так, что кости хрустели. — Твоя плоть, моя воля, эта нить — сшивает нас вместе.
Низкий стон. Тело напряглось, изливаясь в неё. В тот же миг пальцы впились в её руку с силой — свежая нить под кожей порвалась в нескольких местах, сочась тёмным бордо.
Он замер, тяжело дыша, всё ещё внутри. Наклонился, провёл языком по кровавому узору на её предплечье.
— Прекрасно. Теперь ты носишь моё искусство в плоти. И носишь меня внутри. Всё едино.