Он отпустил запястье. На столе — кровавый отпечаток её ладони. Смазанный, как неудачная гравюра. Она медленно выпрямилась, не глядя на него. Глаза прикованы к разорванной нити под кожей, к крови, заполняющей повреждённый узор.
Он отошёл, поправляя одежду. Взгляд скользнул по её спине, по крови на столе.
Прежде чем он успел понять, она резко развернула его и толкнула спиной к столу. Дерево глухо стукнуло. В её глазах — всегда пустых — плясали тёмные искры. Не ярость, не страсть — голод. Тот же голод, что горел в нём.
Она прижалась к нему. Окровавленная рука легла на шею, оставляя липкий след. Другая рванула расстёгнутый пояс.
— Нет. — Голос низкий, хриплый. Не просьба. Ультиматум. — Сейчас.
Пальцы справились с застёжкой брюк — с той же эффективностью, как брала скальпель. Он попытался сказать что-то — она заглушила поцелуем. Не ласковым — требовательным, почти укусом. Вкус его же одержимости, возвращённой ему.
Она взгромоздилась на него, ведя внутрь одним резким, уверенным движением. Бёдра задвигались сразу — не в ритме его толчков, в своём, новом, более глубоком. Смотрела на него сверху вниз. Дыхание ровное, но в нём — напряжённая концентрация.
— Ты сказал — всё едино. — Пальцы впились в его плечи. — Так доведи до конца.
Она ускорилась. Движения лишены грации — полны той же тёмной, хищной целеустремлённости, что двигала им. Не получала — брала. В её взгляде — не отражение его власти. Её собственная воля, рождённая в муках.
Его дыхание перехватило. Руки схватились за её бёдра — не направлять, удержаться. Всегда режиссёр. Теперь — зритель.
Она наклонилась, губы коснулись его уха.
— Художник должен погружаться в материал полностью. Не так ли, Маэстро?
Её тело сомкнулось вокруг него в финальном, почти болезненном спазме. Выжимала последние остатки контроля, воли, сознания. Он издал сдавленный стон, пальцы впились в её плоть.
Она замерла на мгновение, всё ещё сидя на нём. Грудь тяжело вздымалась. Затем так же резко соскользнула.
Стояла перед ним — окровавленная, с разорванной нитью под кожей, с тёмным огнём в глазах. Впервые за долгое время Аластер ощутил на коже холодок чего-то, отдалённо напоминающего страх. И безумное, всепоглощающее восхищение.
Он медленно выпрямился.
— Да, — прошептал он. В голосе — признание. Почти уважение. — Совершенно верно.
Он стоял, опираясь о стол. Власть, которую лелеял, использована против него. Во взгляде — тень растерянности.
Но длилось мгновение.
Рука — быстрая, как удар змеи — впилась в её волосы на затылке. Резким движением заломил руку за спину, развернул, прижал животом к косяку двери. Холодное дерево впилось в обнажённую кожу.
— Ты научилась брать. — Голос в ухо, низко и густо. Свободная рука грубо раздвигает бёдра. — Теперь учись принимать. Всё.
Он вошёл снова — одним глубоким, вытесняющим воздух толчком. Поза неудобная, выворачивающая, прижимает лицом к шершавой древесине. Контролирует каждый дюйм. Пальцы в волосах прижимают голову к косяку.
— Видишь эту дверь? — Зубы сомкнулись на её плече — над свежим укусом. — Грань. Между нашим миром и их. Сейчас ты распята на ней.
Медленная, почти церемонная жестокость. Каждый толчок вбивает тело в дверь — глухим стуком. Не ищет её отклика — демонстрирует: конечный контроль всё ещё в его руках. Её бунт — лишь часть спектакля, который он разрешил.
— Ты — моё искусство. — Дыхание обжигает шею. — А искусство не восстаёт против художника. Оно вдохновляет его.
Движения резче, глубже. Выжимают короткие, прерывистые звуки. Её кровь с разорванной нити размазывается по тёмному дереву — влажный узор.
— Слышишь? Дерево впитывает тебя. Как впитывало пот и слёзы всех, кто был здесь до тебя. Теперь ты часть этой двери. Часть этого места.
Он ускорился. Вогнал себя особенно глубоко — тело выгнулось.
— Думала, взяла верх? Прелюдия. Я позволяю тебе кусаться, чтобы острее чувствовалась твоя покорность.
Воздух густой, тяжёлый. Запах секса смешивается с кровью, лавандовым маслом и едкой химией, вечно витающей вокруг Аластера.
— Ты моя самая удачная работа. Податливая, прочная, отзывчивая на боль. Идеальный материал.
Методичная, почти научная жестокость. Он точно знает, какие углы и глубина причинят наибольший дискомфорт, смешанный с вымученным наслаждением.
— Посмотри на свою кровь на дереве. Твоя подпись на моём холсте. Самая честная.
Пальцы скользнули с бедра вниз — к месту соединения.
— И здесь — другая подпись. Влажная. Горячая. Тоже честная.
Движения стали беспорядочными, дыхание — хриплым. В последний раз дёрнул за волосы, запрокидывая голову.