— Прими своё творение.
Тело напряглось в финальном спазме. Рука соскользнула с волос на горло — не душить, ощущать каждый вздрагивающий мускул, каждую судорожную волну. Он заполнял её, метя, как хищник. Больше одержимости, чем страсти.
Он оставался внутри ещё несколько мгновений. Дыхание утихало. Потом отступил. Влажный, откровенный звук разъединения повис в воздухе.
Её тело сползло по двери на пол. Сидела, прислонившись к дереву. Грудь вздымалась. По руке, прижатой к животу, медленно стекала алая дорожка. Узор порванной нити скрыт свежей кровью.
Аластер стоял над ней, поправляя одежду — с той же методичностью, как раскладывал инструменты. Взгляд скользнул по её согбенной фигуре, по кровавому отпечатку на двери. В глазах — не удовлетворение. Задумчивость. Анализировал только что проведённый эксперимент.
— Интересная реакция на доминирование. — Голос снова ровный, бесстрастный. — Сопротивление, переходящее в принятие через принудительную стимуляцию болевых центров. Надо записать.
Он отошёл к столу, достал потрёпанный журнал, начал что-то заносить тонким, острым почерком. Она оставалась на полу — в луже собственной крови и его семени. Дрожала от пережитого и от холода каменных плит.
Спустя несколько минут он вернулся. В руке — чистая тряпка и чашка с водой. Поставил чашку на пол рядом с ней, тряпку бросил на колени.
— Приведи себя в порядок. Завтра рано вставать. Материал для диптиха не будет ждать.
Вышел. Оставил дверь в ателье приоткрытой. Сквозь щель — ночные звуки цирка: далёкий, ненормальный смех Жвачки, скрип колёс, чьи-то торопливые шаги.
Здесь, внутри, царила тишина. Прерывистое дыхание и тихий стук капель её крови о каменный пол.
Глава 12. Публичная анатомия
Воздух в шапито был густым, как бульон из тысяч выдохов, пота и сахарной ваты. Сигаретный дым клубился под куполом, выхватывая из темноты жадные, возбуждённые лица.
Эвелин стояла в узкой щели между чёрными бархатными занавесами. Её платье сливалось с тенью. Она не была артистом. Она была нервным узлом представления.
На арене Аластер — в безупречном фраке, ледяное величие. Проводил руками в белых перчатках по контуру большого зеркала в позолоченной раме. Зеркало плавилось, как лёд, превращаясь в текучую ртуть.
Эвелин видела не магию. Механику.
Её взгляд — без волнения — скользил по толпе, считывая паттерны.
Женщина в третьем ряду, справа. Сумочка сжата до побелевших костяшек. Страх — острый, персональный. Не восторг — ужас, что её тайну обнажат.
Она чуть склонила голову, поймав взгляд Аластера через ползала. Микроскопическое движение. Он, не прерывая монолога, чуть кивнул.
Зеркало рванулось к женщине живым потоком, окружило кресло. Она вскрикнула — не от страха, от узнавания: в блестящей поверхности видела не себя, а лицо того, кого боялась потерять. Аластер шептал — образ искажался, показывая сцену ревности и измены. Не фокус. Прицельная хирургия души.
Мужчина слева, пьющий пиво. Смех слишком громкий, поза — развязная. Бравада, под которой трусость.
Эвелин провела языком по сухим губам. Ещё один микрокивок.
Аластер щёлкнул пальцами. Зеркало отступило. Женщина с рыданием опустилась на место. Вся энергия её страха устремилась к мужчине. Он замер, бокал выскользнул. На его лице проступал животный, детский ужас — не перед магией, а перед тем, что его фальшь вытащили на свет и играют с ней.
Они работали. Аластер — дирижёр, извлекающий симфонию из слабостей. Эвелин в тени — его камертон, безошибочно указывающий на расстроенные струны.
Представление подходило к концу. Свет погас, остался один прожектор в центре манежа.
Эвелин скользнула взглядом по первому ряду. Нашла.
Пожилой мужчина с пустыми глазами. Смотрел на арену с усталой отрешенностью человека, видевшего всё. В его позе — не страх. Глубокая, копящаяся годами ярость.
Она не кивнула. Просто посмотрела на Аластера. Взгляд — острый, как скальпель.
Аластер улыбнулся. Впервые за вечер. Не улыбка артиста — хищника, получившего координаты добычи.
— Вы думаете, ваша боль уникальна? — его голос прорезал тишину, как раскалённое лезвие. — Вы носите её в себе, как старую рану. А я могу сделать её осязаемой.
Щелчок. Мужчина вскрикнул, схватившись за грудь. На его костюме, прямо над сердцем, проступало алое пятно. Расползалось, принимая форму уродливой розы — точь-в-точь татуировка в память о погибшей дочери. Которую он всегда скрывал.
Не больно. Стыдно. Обнажение самой гниющей раны перед тысячной толпой. Он закрыл лицо руками, плечи затряслись.