В сознании отложилась встреча. Жвачка — ошибка. Несфокусированная, расточительная сила. Помеха. А с помехами, как учил Аластер, нужно что-то делать. Устранять. Или использовать их шум в своей работе.
Но для этого нужен план. И материал сложнее, чем сломанная кукла и её жалкий хозяин.
Глава 13. Пир победителей
Воздух в ателье на следующий вечер был другим. Густой, напряжённый, заряженный грозой. Пахло не лавандой — потом, пылью и чем-то диким, звериным.
В центре комнаты, прикованный к тяжёлому стулу с железными спинками, сидел мужчина. «Несломленный».
Он не рвался, не кричал. Руки стиснуты наручниками, пальцы сжаты в кулаки — ногти впивались в ладони. Спина прямая. Взгляд — тяжёлый, как свинец, полный немой, кипящей ярости. Дышал ровно, глубоко. Каждый вдох — обдуманное действие, попытка сохранить контроль.
Аластер стоял напротив, на почтительном расстоянии. Изучал его с холодным любопытством учёного, нашедшего стойкий штамм.
— Попытка седьмая, — тихо произнёс он. — Физическое воздействие бесполезно. Опиаты притупляют реакцию, но не ломают волю. Угрозы... он верит, но они его не гнут. Интересно.
Эвелин стояла в тени. Её глаза сканировали его, как диаграмму. Заметила то, что Аластер мог упустить.
— Он смотрит на дверь, — её голос прозвучал тихо, но чётко.
Аластер повернулся.
— Не на выход, — уточнила она. — На щель под дверью. На просвет. Он считает секунды. Ждёт смены караула. Рассвета. У него есть временной лимит. Это его якорь.
«Несломленный» чуть дёрнул головой. Взгляд на секунду метнулся к ней — мелькнуло удивление. Потом снова маска.
Аластер медленно улыбнулся. Не торжествующе — с азартом.
— Время, — прошептал он. — Его союзник. Украдём его.
Он шагнул к столу с инструментами. Эвелин была быстрее. В её руках — маленький чёрный метроном. Она завела его, поставила на стол рядом со стулом. Чёткое, размеренное тик-так нарушило тишину.
— Нет, — сказал Аластер. — Слишком очевидно.
— Он уже понял игру, — парировала она, пальцами касаясь стеклянной колбы с мутной, переливающейся жидкостью. — Нужно не отнимать время. Исказить.
Она плеснула жидкость на маятник. Густые, маслянистые капли растеклись по металлу. Ритм изменился. Тик-так стало неровным, плавающим — то сумасшедшая трель, то тягучий, похожий на предсмертный хрип щелчок.
Лицо «Несломленного» дрогнуло. Дыхание сбилось. Он пытался найти новый ритм — не мог. Его якорь превращался в зыбучий песок.
— Хорошо, — кивнул Аластер. Глаза вспыхнули. Он подошёл к пленнику, тень накрыла того. — Теперь, когда твой союзник стал мучителем... поговорим о том, что ты защищаешь. Не жизнь — ты готов умереть. Что-то другое.
Эвелин наблюдала. Её роль — находить слабые места. Аластер пробивал.
Он водил кончиками пальцев в сантиметре от виска пленника.
— Информация? Место? Человек?
«Несломленный» молчал, сжав челюсти. Но глаза на долю секунды метнулись к потертому краю сапога.
Эвелин увидела. Мышечный спазм, непроизвольная попытка защитить спрятанное.
Она не сказала ни слова. Перевела взгляд с сапога на Аластера, чуть склонила голову.
Аластер замолк. Понял. Улыбка стала тоньше, острее.
— Не абстракция, — прошептал он. — Нечто осязаемое. Прямо здесь.
Он опустился на корточки перед пленником. Движения почти почтительные.
— Ты прячешь это не от нас. От себя. Чтобы даже под пыткой не выдать. Потому что знаешь — мы найдём. Как только узнаем, что искать.
Рука плавно двинулась к сапогу. «Несломленный» напрягся, жилы налились кровью. Дёрнулся — путы держали мёртво.
Аластер медленно, с хирургической точностью, провёл рукой по голенищу. Пальцы замерли у щиколотки — неестественная твёрдость.
— Не рви, — сказала Эвелин. — Зашит. Извлечение повредит ногу. Снизит ценность материала.
Аластер кивнул. Достал тонкий зонд с загнутым кончиком. Аккуратно, не разрывая ткань, ввёл в край шва, вытянул спрятанное.
Крошечный самодельный медальон. Две грубо вырезанные из дерева фигурки — взрослый и ребёнок, держащиеся за руки. Никакой ценности, кроме сентиментальной.
Аластер поднял его. На лице — не разочарование. Научное любопытство.
— Любовь. Или долг. Часто одно и то же. Самый примитивный и самый прочный якорь.
Он протянул медальон Эвелин. Она взяла. Дерево гладкое, отполированное годами прикосновений.
— Сломай.
Она посмотрела на медальон, потом на пленника. В его глазах — впервые — настоящий, неприкрытый ужас. Не за себя. За две деревяшки.
Она положила медальон на наковальню, взяла маленький молоток. Движение точное, неотвратимое.