Хруст.
Звук раздался оглушительно громко. Фигурки превратились в щепки.
По лицу «Несломленного» покатилась слеза. Одна. Ни звука. Но что-то в нём погасло. Прямая спина сгорбилась под невидимой тяжестью.
Аластер наблюдал зачарованно.
— Посмотри, — прошептал он Эвелин. — Не боль сломала его. Не страх. Потеря смысла. Ты нашла точку опоры и выбила.
Он подошёл к пленнику, рука легла на склонённую голову. Жест почти отеческий.
— Теперь он готов. Чистый лист.
Эвелин опустила молоток. Смотрела на осколки, потом на сломленного человека. Не триумф — констатация. Их метод сработал. Эффективны.
Где-то глубоко, в тёмных водах, что когда-то были её душой, шевельнулось холодное удовлетворение. Не от разрушения — от решения сложной задачи. От безупречной работы в паре.
Тишина после хруста была гуще, тяжелее.
— Депрессия, — констатировал Аластер. — Фаза принятия. Податливость. — Он взял серебряную иглу. — Идеальное состояние для нового фундамента.
Эвелин не двигалась. Взгляд прикован к осколкам. Пальцы пошевелились.
— Нет, — тихо.
Аластер замер. В глазах — не ярость, острейшее любопытство. Она оспаривала его решение. Снова.
— Объясни.
Она подняла глаза. В пустоте — новая, сложная мысль.
— Строить на руинах неэффективно. Он стал пустым. Как я. Но его пустота пассивна. Бесполезна.
Пауза.
— Нужно направить обломки. Его боль, ярость — не гасить. Дать новую цель.
Аластер не дышал. Она видела на шаг вперёд.
— Продолжай.
— Он солдат. Его воля — защищать. Мы отняли объект. Значит, дадим новый. Тот, что будет служить нам.
Она подошла к столу, взяла не иглу — длинную тонкую кисть и маленький сосуд с чёрной маслянистой жидкостью.
— Его ненависть к нам бесформенна. Съедает изнутри. Мы структурируем её. — Повернулась к Аластеру. — Сделаем нашим стражем. Миссия — ненавидеть угрозы цирка. Нам. Он будет ломать других, чтобы доказать новую верность. Искупить старую неудачу.
Аластер смотрел на неё. В глазах — признание равного, чей метод изящнее его собственного.
— Перенаправить волю, — прошептал он. — Создать фанатика из праха защитника. Амбициозно.
Он отложил иглу, скрестил руки.
— Продемонстрируй. Твоя концепция. Твой материал.
Эвелин кивнула. Подошла к пленнику. Он не поднял глаз. Окунула кисть в чёрную жидкость — не яд, катализатор для участков мозга, где рождались страх и агрессия. Аккуратно, почти нежно, провела по его вискам, рисуя невидимые символы.
— Ты неудачник, — голос тихий, монотонный, но оттого проникающий глубже. — Не смог защитить то, что дорого. Потому что слаб. Не понимал, с какой силой столкнулся.
Пауза. Яд стыда просачивался.
— Тебе дают шанс. Сила, что сломала тебя, может стать твоей. Будешь служить ей. Защищать. Каждый, кого сломаешь по её приказу — доказательство новой силы. Искупление позора.
Она повторяла снова и снова. Слова смешивались с химикатом, вплетая программу в подкорку. Не любовь, не преданность — единственный выход из ада самообвинения. Направить ярость вовне, стать орудием тех, кого ненавидит.
Аластер наблюдал заворожённо. Пустота в глазах пленника заполнялась чёрным огнём.
Когда она закончила, «Несломленный» поднял голову. Взгляд остекленевший, но в глубине — нечто тяжёлое, опасное. Не благодарность. Признание нового хозяина боли.
— Эффективно, — произнёс Аластер. — Ты создала не раба. Наследника нашего дела.
Эвелин опустила кисть в растворитель. На лице — не улыбка. Глубокая концентрация, удовлетворение от решённой задачи.
— Он будет полезен, — просто сказала она.
Той ночью цирк «Обскура» гудел, как растревоженный улей. Запах жареного мяса и дешёвого вина смешивался с пылью, потом и зверинцем. У большого костра слышался хриплый смех артистов, звон кружек. Выступление прошло с оглушительным успехом. Город был очарован, покорён и напуган. Касса ломилась.
Но настоящий пир происходил не там.
В ателье пахло иначе. Дорогим коньяком, который Хозяин достал из своего потаённого запаса, и густым, пряным ароматом редкого чая. На столе, отодвинув инструменты, стояли три бокала.
Хозяин сидел в единственном кресле, откинувшись на спинку, его коренастая фигура — монолит довольства. В руке — массивная серебряная чарка, до краёв наполненная коньяком.
— За аншлаг, — произнёс он хрипло и поднял чарку. Плоские глаза скользнули по Аластеру, затем надолго задержались на Эвелин. — И за эффективность.
Аластер стоял у стола, слегка опираясь на него пальцами. Тонкостенный бокал в его руке казался игрушечным. Он не чокался. Кивнул, поднёс к губам, сделал маленький глоток. Взгляд обращён внутрь — на только что завершённый эксперимент.