— Ну, вот мы и встретились снова, Эвелин, — произнёс он тихо. Голос был сладким, как яд. — Добро пожаловать домой.
Глава 2. Добро пожаловать домой.
Фраза «Добро пожаловать домой» повисла в воздухе, но Эвелин проигнорировала её — как игнорируют бред сумасшедшего.
Она уперлась руками в бархатную обивку, пытаясь приподняться. Тело затекло, движения были неловкими. Аластер не шевелился. Стоял, склонившись над сундуком, его бёдра почти упирались в деревянный край. Не оставляя ей пространства для манёвра. Она смогла только сесть. Ноги поджаты под себя. Ловушка вдвойне: сначала в ящике, теперь — в пределах его личного пространства.
— Выступление... это выглядело невероятно, — выдавила она, лишь бы разрядить напряжение. Слова прозвучали глупо.
Аластер смягчился. Уголки губ дрогнули в слабой улыбке. Ключ в его пальцах ловил тусклый свет лампы.
— Благодарю вас, Эвелин. Вся заслуга принадлежит вам. Без идеального материала даже мастер бессилен. А вы проявили такую... податливость.
Он произнёс это буднично, как о погоде. Но слово «податливость» ударило точнее любого ножа. Он не говорил о страхе. Он говорил о её теле. Её воле. Как о части своего представления.
Его свободная рука поднялась, кончики пальцев провели по краю сундука — в сантиметре от её плеча.
— Неловко? Это пройдёт. Первые ощущения в новом теле всегда странные. Оно ещё помнит старые границы. Но скоро привыкнет.
Он наклонился ближе, дыхание коснулось щеки. Пахло мятой и металлом.
— Вам ведь понравилось? Чувство, когда твоя сущность растворяется, а на её месте возникает нечто более совершенное?
«Боже, что он несёт?» — подумала она. Но тело не слушалось.
— Что вы имеете в виду под «первым уроком»? — голос дрогнул.
Аластер опустился на корточки. Руки легли на резные края ящика по обе стороны от её бёдер. Замкнул её в невидимой клетке.
— Урок — это когда иллюзия перестаёт быть зрелищем и становится твоей кожей, — прошептал он. — Когда ты понимаешь, что грань между болью и наслаждением — всего лишь дымка.
— Мне правда нужно идти. Мои друзья ищут меня.
— О, моя дорогая, — его голос стал сладким ядом. — Они уже ушли. Они видели твоё великолепное исчезновение. Шоу для них окончено. — Губы почти коснулись её уха. — А для нас с тобой всё только начинается.
— Отпустите меня. Пожалуйста.
— «Отпустите»? — он пробовал слово на вкус. — Мы только начали знакомство. Ты позволила мне прикоснуться к сути тебя. Разве это не было волнующе?
Его пальцы провели в воздухе в сантиметре от её щеки, повторяя контур. Кожа под невидимым прикосновением горела.
— Ты дрожишь. Это хороший знак. Ты жива. Большинство людей спят. А ты проснулась.
Он выпрямился, отошёл к двери. Металлический щелчок замка прозвучал громче любого хлопка.
— Они искали тебя ровно до тех пор, пока это было частью зрелища. А теперь шоу окончено. Для всех. Кроме тебя.
Он повернулся. Лампа выхватила его профиль. Свет скользил по скулам, тонул в глубине глаз.
— Они оставили тебе кое-что на память. — Он шагнул ближе. — Твой друг Марк... Он оглянулся на арену. Всего на секунду. А потом пожал плечами и ушёл. Увёл за собой твою подругу.
Эвелин не заметила, когда начала плакать. Слёзы текли сами.
— Не плачь, — прошептал он, и в голосе впервые прозвучала извращённая нежность. — Они проснулись от твоего сна. А ты осталась. И теперь твои сны принадлежат мне.
Он опустился на одно колено. Пальцы коснулись её щеки, собрали слезу.
— Это и есть настоящая магия. Не исчезновение. А боль. Самая честная из иллюзий.
Она ударила. Инстинктивно. Тыльной стороной ладони по его запястью. Лёгкий шлепок прозвучал оглушительно громко.
Аластер не отшатнулся. Из его груди вырвался тихий, бархатный смех. Не злой. Почти отеческий. Как будто котёнок выпустил когти.
Эвелин испугалась собственной дерзости. Отпрянула, прижав руку к груди.
— Хорошо, — прошептал он, и в глазах вспыхнул живой интерес. — В тебе есть огонь. Я чувствовал его на сцене.
Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья. Хватка твёрдая, но не болезненная.
— Но огонь нужно направлять. Иначе сожжёт тебя саму.
Большой палец скользил по внутренней стороне её предплечья, заставляя кожу пылать.
— Ты оставила на сцене больше, чем воспоминание, — его шёпот был густым у самого уха.
Другая рука поднялась. Указательный палец — холодный от металла ключа — лёг на тонкую бретельку её топа. Не тянул. Просто нажал, направляя ткань вниз.
Эвелин замерла. Дыхание прервалось.
Лямка с тихим щелчком сползла. Обнажила ключицу, плечо. Воздух коснулся кожи.