— Материал показал себя лучше ожиданий, — сказал Аластер. Голос ровный, но с отзвуком профессиональной гордости. — Реакция на импринтинг почти мгновенная. Полное принятие новой иерархии.
— Он уже на посту, — буркнул Хозяин, отпивая из чарки. — У входа в шапито. Стоит, как вкопанный. Смотрит на толпу, как волк на стадо. — Хмыкнул — в звуке одобрение. — Публика думает, часть шоу. Жуть берёт. А он ищет угрозу. Ищет, кого бы «защитить» нас от.
Хозяин перевёл тяжёлый взгляд на Эвелин. Она стояла чуть поодаль, в своей тени, держа фарфоровую чашку с чаем. Не пила. Смотрела на тёмную поверхность жидкости, словно читая в ней что-то.
— Твой метод, — обратился к ней. Не «его». «Твой». — Дороже. Дольше. Но капитальнее. Старый способ — слом, утилизация, замена. Твой — переработка. — Он мотнул головой. — Меньше отходов. Больше отдачи.
Высшая похвала. Не «ты прекрасна». «Ты экономически выгодна».
Аластер наблюдал за её ледяной невозмутимостью. Это восхищало его больше любого триумфа.
— Следующая задача будет сложнее, — произнёс он, ставя бокал. — Нужен материал с конфликтом лояльности. Проверить, сможет ли метод не просто перенаправить, а выбрать между двумя полюсами.
— Материал найдётся, — отрезал Хозяин, допивая коньяк. — Сначала прибыль. Завтра ещё два представления. Город не насмотрелся. — Он тяжело поднялся. — Наслаждайтесь вечером. Вы заслужили.
Кивнул обоим, вышел, оставив дверь приоткрытой. Снаружи — взрыв хохота и дикие звуки того, что Жвачка называл «музыкой».
В ателье снова стало тихо. Аластер подошёл к Эвелин. Не касаясь. Просто стоял рядом, глядя в тёмный чай, в её отражение.
— Ты слышала? — тихо сказал он. — Он говорит о «твоём методе». Ты больше не моё продолжение. Ты — переменная в уравнении.
Она медленно подняла глаза. В пустоте — не гордость, не торжество. Холодный, ясный расчёт.
— Логично. Его цель — эффективность. Я повышаю эффективность.
— Нашу эффективность, — поправил он. В голосе впервые — нечто, отдалённо напоминающее привязанность. Не к человеку — к идее, к силе, неразделимой с ним.
Он протянул руку, взял её чашку. Пальцы коснулись её пальцев. Кожа холодная. Отставил чашку.
— Сегодня мы не будем работать. Сегодня праздник.
Провёл рукой по её щеке — там, где когда-то были слёзы. Теперь гладкая бледная кожа и шёлковая нить под ней.
— Наш праздник.
Снаружи ликовал цирк, празднуя победу над чужими страхами. Здесь, в сердце безумия, двое творцов праздновали свою, гораздо более интимную и страшную победу — над человеческой душой.
Его пальцы скользнули с её щеки к левому предплечью. Прикосновение изменилось — стало точным, исследующим. Пальцы легли вдоль линии, где под кожей угадывался шёлковый шнур. Слегка надавил.
— Воспаления нет, — констатировал он, клинические нотки. Изучал кожу вокруг входа и выхода нити. — Отёк сошёл. Ткань приняла инородное тело. Процесс инкапсуляции. — Посмотрел ей в глаза. — Ощущаешь боль? Тянущее?
Она покачала головой. Только лёгкое, постоянное присутствие нити — часть самоощущения.
— Хорошо. Материал прижился. Усложняем.
Он отошёл к потайному шкафчику. Скрипнул ключ, щёлкнул замок. Извлёк не деревянный ларец — маленькую шкатулку из слоновой кости, покрытую сложной резьбой.
Вернулся, открыл перед ней.
На чёрном бархате — нить. Не тёмная, цвета запёкшейся крови. Золотая. Настоящее тусклое старое золото, сплетённое с тончайшими шёлковыми волокнами. Переливалась, словно живая.
— Для следующего этапа, — голос снова бархатный, интимный. — Первая нить — фундамент. Основа. Эта — проводник. Не просто вплетается в плоть. Будет служить антенной.
Он поставил шкатулку на стол.
— Через неё ты сможешь чувствовать тоньше. Не просто боль или страх — оттенки. Нюансы отчаяния. Первые трещины воли. Усилит твоё восприятие. Сделает не просто соавтором — более чутким инструментом. — Взгляд — та же одержимость, что при создании величайших иллюзий. — Ты готова принять этот дар?
Эвелин смотрела на золотую нить. В глубине пустоты шевельнулось. Не эмоция. Интеллектуальный голод. Жажда нового, более совершенного инструмента.
Она медленно кивнула.
— Да. — Голос без благодарности. Согласие на продолжение эксперимента. На собственное усовершенствование.
Уголки губ Аластера дрогнули в лёгкой улыбке. Тот отклик, которого он ждал. Не раболепие — понимание. Принятие эволюции.
— Завтра, — пообещал он, закрывая шкатулку. — После представления. Начнём.
Он взял свой бокал, поднёс к губам, глядя на неё поверх края.
— А сейчас праздник продолжается.