Хозяин уже говорил с офицером. Спокойно, весомо, его коренастая фигура притягивала взгляды. Аластер встал рядом — не мешая, поддерживая молчаливое присутствие.
Офицер перевёл взгляд на Эвелин. Оценил — быстро, привычно.
— А это?
— Моя ассистентка, Лилен. Плохо говорит на языке. Боится полиции.
Офицер скептически хмыкнул. Достал планшет.
На экране — она. Другая. Тёмные волосы падают на плечи, живые, полные надежды глаза. На шее — серебряный соловей.
— Эвелин Роуз. Пропала после вашего представления. Вы её не видели?
Аластер пожал плечами. Даже не взглянул на фото.
— Тысячи людей. Я не запоминаю лица.
Офицер посмотрел на Эвелин. Она подняла глаза — пустые, напуганные, идеально сымитированные. Робко покачала головой. Опустила взгляд. Пальцы теребят край платья.
Сходство — призрачное. Одна и та же мелодия, сыгранная на другом инструменте.
— Поднимите голову.
Она подняла. Глаза — тёмные озёра, только страх. Ни узнавания, ни просьбы. Животная тревога перед человеком в форме.
— Ваше имя?
Молчание. Она посмотрела на Аластера.
— Лилен, — повторил он. Рука легла на плечо — жест защиты, но Эвелин ощутила его как предупреждение. — Проблемы с языком. Я же сказал.
Второй полицейский приблизился к фургонам. «Страж» — их бывший «Несломленный» — шагнул вперёд. Беззвучно. Кулаки сжаты, взгляд полный животного напряжения. Полицейский замедлил шаг, рука легла на электрошокер.
Первый офицер не отступал. Смотрел на Эвелин, ища любую ниточку.
— Её родители не сдаются. Мать потеряла голос от слёз. Дочь мечтала стать художницей. Поступила в Академию. — Пауза. — А теперь как будто стёрли с лица земли.
И тогда её губы дрогнули. Не от страха — от чего-то старого, зарытого так глубоко, что она сама забыла. Слово рвалось наружу, не спрашивая разрешения.
— Ма... — выдохнула она. Почти беззвучно.
Хозяин шагнул. Тень накрыла её и офицера. Голос — густой, не терпящий возражений.
— Вы теряете время, офицер. У девушки есть документы. Всё легально. Приходите завтра с ордером.
Пауза — всего секунда, но она растянулась в вечность. Полицейский колебался — Эвелин видела это. Видела, как его глаз дёрнулся, как он сжал челюсть. Потом он кивнул своим, развернулся.
В тот же миг Аластер оказался за её спиной. Губы почти касались уха, когда он прошептал — тихо, но так, что она услышала каждое слово сквозь гул крови:
— Один звук — и всё исчезнет. Они не спасут. Заберут в другое место. Менее специализированное. А я найду новую глину. Ты же не хочешь стать удобрением, Лишённая?
Слово «мама» умерло. Рассыпалось прахом, так и не родившись. Она стояла, окаменев, глядя, как фары разворачиваются, скользят по потрёпанным фургонам — бледное лицо Жвачки, пустые глаза Улыбки, каменный профиль Хозяина. Свет отползает в ночь. Гул затихает.
Тишина. Горьковатый запах выхлопа.
И тогда он обнял её сзади. Руки на талии, ладони на животе. Прижал к себе — нежно и неотвратимо.
— Хорошая девочка, — прошептал он. Низкий, бархатный звук. — Ты выбрала искусство. Силу. Нас.
Она закрыла глаза. Золотая нить пульсировала в такт сердцу — обжигающее напоминание о клятве. Вес его рук — единственная реальность.
Последняя дверь захлопнулась. Некуда идти. Только вперёд — вглубь бархатного кошмара, который они творили вдвоём.
Глава 15. Награда за верность
Дверь захлопнулась. Аластер не зажёг лампу.
Лунный свет из грязного окна резал комнату на острые треугольники. Столы, инструменты, её собственная тень — всё распалось на грани. Он подвёл её к кушетке. Молча. Руки на её бёдрах — не направляли, утверждали.
Платье зашуршало, поднимаясь выше. Холодный воздух — мурашки по коже. Он опустил её на грубую ткань. Колени — глухой удар о пол.
Его лицо исчезло между её ног. Первое — выдох. Горячий, влажный. Потом язык.
Долгое, неспешное движение снизу вверх. Он собирал её соки, как собирал кровь с инструментов — методично, без спешки. Пальцы впились в её бёдра, фиксируя, не давая дёрнуться. Она и не дёргалась.
Только пальцы сами вцепились в край кушетки.
Его язык работал коротко, точечно — по клитору, потом по входу, потом снова. Каждый раз — новая вибрация. Её дыхание сбилось. Она чувствовала, как тело натягивается, как струна, которую крутят слишком сильно.
— Тихо, — сказал он. Голос приглушён, но она услышала. — Не мешай.
Из-за стены донёсся смех. Жвачка.
Сначала далёкий, потом ближе. Он смеялся не один — с кем-то, кто не отвечал. Потом его голос — сюсюкающий, вкрадчивый — пробился сквозь дерево: