— Тебе нравится, сестрёнка? А? Правда?
Эвелин замерла. Аластер не остановился — наоборот, углубился, язык вошёл внутрь, и она ахнула, запрокинув голову.
— Молчишь? — шипел Жвачка за стеной. — Но братик-то знает...
Звук влажного поцелуя. Потом сдавленный всхлип — короткий, как удар.
Эвелин закрыла глаза. Пальцы Аластера впились в её ягодицы, разводя шире, язык двигался быстрее, почти грубо. Она чувствовала, как золотая нить на бедре пульсирует в такт его движениям. Жжение внутри нарастало.
— ...Вот так, сестрёнка... скажи братику спасибо...
Она не слышала ответа. Вместо него — протяжный, влажный стон Жвачки, потом тишина.
И сквозь тишину — слабый, механический шёпот Улыбки:
— Спасибо, братик.
Эвелин кончила в тот же миг. Не от языка Аластера — от этого «спасибо». Тело выгнулось дугой, судорога прошла от низа живота до кончиков пальцев ног. Она не кричала — только выдохнула, длинно и беззвучно.
Аластер поднял голову. Его подбородок блестел. Он посмотрел на неё — не в глаза, на её пальцы, всё ещё вцепившиеся в его волосы.
— Рефлекторный отклик, — сказал он. Не ей — себе.
Она не ответила. Медленно, не отпуская его волос, потянула его голову вверх. Он поднялся, встал над ней. Тень накрыла её целиком.
— Войди в меня, — сказала она.
Он не улыбнулся. Не кивнул. Только смотрел несколько секунд. Потом одной рукой расстегнул брюки. Резко. Второй подхватил её под колено, задирая ногу.
Он вошёл одним толчком. Глубоко. Сухо. Её спина вдавилась в кушетку.
— Сама попросила, — сказал он.
Она не ответила. Обхватила его ногами, впилась пятками в поясницу. Он начал двигаться — не быстро, не медленно, с той же методичностью, какой вплетал нити. Каждый толчок — до упора, вытесняющий воздух.
Дерево под ней скрипело. Где-то за стеной снова зашёлся Жвачка — то ли плакал, то ли смеялся. Аластер не слышал. Или не слушал.
— Жестче, — выдохнула она.
Он замер на секунду. Потом рассмеялся — тихо, одними губами.
— Плохая девочка, — прошептал он. И вбил её в кушетку с такой силой, что она вскрикнула — не от боли, от неожиданности.
Ритм сломался. Методичность ушла, осталась только тяжесть, только глубина. Он трахал её быстро, почти яростно, пальцами сжимая бедро так, что останутся синяки. Она не просила остановиться. Её ноги сомкнулись крепче.
Он кончил первым — резко, сдавленно, замирая внутри. Она кончила следом — от его тяжести, от его молчания, от того, как его пальцы всё ещё сжимали её бедро.
Он вышел. Отступил. Поправил брюки.
Она не двигалась. Лежала, глядя в потолок с паутиной. Тёплая влага стекала по бёдрам. Где-то за стеной всхлипывала Улыбка — или это ветер скрипел в щелях.
Аластер подошёл к умывальнику. Звук воды.
— Можешь идти, — сказал он. — Завтра работа.
Она села. Натянула платье. Встала. Ноги дрожали, но она не показывала. Пошла к двери, не глядя на него.
— Спокойной ночи, Маэстро, — сказала она.
Не обернулась. Вышла в темноту.
За её спиной вода текла ещё несколько секунд. Потом Аластер выключил кран.
Утро было серым и липким. Ночная роса смешалась с пылью, превратившись в грязную кашу под ногами. Воздух пах спящими зверями и остывшим пеплом.
К воротам подъехал автомобиль без опознавательных знаков.
Из него вышла она.
Не та стажёрка, что приходила неделю назад. Инспектор Марина Вольская держалась с холодной, отстранённой уверенностью. В руке — кожаная папка с ордером. Взгляд скользнул по фургонам, задержался на кассе, изучил территорию — без суеты, будто составляя план.
Хозяин наблюдал из-за занавески. Тяжёлое, неподвижное лицо. Ничего не выражало. Но в глубине плоских, как монеты, глаз что-то шевельнулось.
Когда он вышел, его фигура перегородила ей путь, хотя он стоял в нескольких шагах.
— Инспектор.
— Вольская. — Она не протянула руку. — Ордер на проверку документов, контрактов, условий труда.
Она вручила ему бумагу. Пальцы не коснулись. Пространство между ними напряглось.
— После последнего визита у нас остались вопросы, — продолжила она. — В частности, к документам некой Лилен. И ко всем, кто работает без контракта.
Хозяин медленно просмотрел ордер. Не читал — изучал её над листом.
— Всё в порядке. Бумаги в кассе.
Он развернулся, пошёл к шапито. Она последовала. Каблуки отбивали ровный стук по щебню.
Из-за угла фургона наблюдали двое. Аластер с чашкой чая. Эвелин — лицо бесстрастное. На шее, выше ворота, виднелся свежий багровый след.
— Интересно, — тихо сказал Аластер. — Он смотрит на неё не как на угрозу.
Эвелин молча кивнула.
В пристройке к шапито пахло старыми счётами, пылью и сигарой. Хозяин двигался с тяжёлой грацией медведя. Достал из сейфа папку.