— Иллюзия стирает всё лишнее, — прошептал он. — Оставляет только суть. Только правду.
Он не двигался дальше. Палец остался на лямке. А большой палец на её запястье продолжал медленные круги.
— Эта хрупкость... и эта пробудившаяся восприимчивость... Редкое сочетание.
Эвелин сглотнула.
— Отпустите меня. Мы даже не знакомы.
— Знакомство — социальная условность, — он покачал головой. — Ритуал для тех, кто боится прикоснуться к сути. Мы с тобой начали с главного. Я вошёл в твой разум на сцене. Это куда интимнее рукопожатия.
— Я не хочу ничего слушать! Я хочу домой! — голос сорвался на крик. — Я буду кричать!
Он рассмеялся. Низко, бархатно. Глаза сияли, как у кота с мышью.
— Кричи. Кто услышит? Стены этого вагончика помнят крики куда громче твоих.
Эвелин сжалась. Дыхание застряло в горле.
Он наблюдал за трансформацией — как гнев уступил первобытному страху — и довольно улыбнулся.
— Ты так прекрасна в своём гневе. Хрупкая. Живая.
Отступил.
Поднялся во весь рост. Отошёл к столику, где стоял медный кувшин и две чашки. Налил воду.
— Драма обезвоживает. Ты должна пить.
Протянул чашку. Пальцы изящно сложены вокруг тонкого фарфора.
— Пей.
Она взяла. Сделала маленький глоток.
— Видишь? — он наблюдал за движением её гортани. — Базовые инстинкты всегда берут верх. Жажда. Голод. Потребность в безопасности. — Наклонился, дыхание коснулось уха. — Скоро ты поймёшь, что твоя безопасность здесь. Со мной.
Выпрямился. Отошёл в кресло. Взял книгу. Погрузился в чтение, словно она была мимолётным неудобством.
Минуты тянулись.
— Твоё правое плечо всё ещё напряжено, — произнёс он, не отрываясь от книги. — Расслабь его.
Тело послушалось. Мускулы ослабли сами.
Он поднял взгляд. Удовлетворённо улыбнулся.
— Хорошая девочка. Первый урок окончен. Ты учишься слушаться.
Глава 3. Анатомия страха
Сознание вернулось к ней не сразу. Сначала — только тактильное: бархат под пальцами, дерево, впивающееся в лопатки, и холодный металл замочной скважины где-то за спиной. Эвелин сидела на полу, привалившись к стенке вагончика, и смотрела на пустой сундук. Его крышка была открыта. Оттуда тянуло запахом её собственного пота и той сладковатой дряни, которой был пропитан бархат.
Она не помнила, как выбралась. Тело действовало само — рефлексы загнанного зверька.
Аластер читал. Сидел в кресле, нога на ногу, перелистывал страницы с той же отрешённостью, с какой мог бы ждать автобус. Игнорировал её. Ползание по полу, судорожные попытки открыть дверь, крики — всё это было фоновым шумом для него. Как тиканье часов.
Эвелин прижала колени к груди. Опилки прилипли к влажной щеке. Во рту был привкус железа — она прокусила губу в тот момент, когда бежала к двери.
— Страх имеет вкус, — сказал он, не поднимая головы.
Она замерла.
— В первые мгновения — медный, как кровь. Потом горький. Как полынь. — Он перевернул страницу. — А что насчёт звука, Эвелин? Когда ты поняла, что дверь заперта, — твой разум закричал или там была белая тишина?
— Откуда... — голос сорвался. — Откуда вы знаете?
— Я читаю лица. — Он наконец поднял взгляд. — Ваше — открытая книга. Только страницы пустые. Но мы это исправим.
Он закрыл книгу, положил на подлокотник. Сложил пальцы домиком.
— Давай препарируем твой испуг. Второй урок.
Эвелин вжалась в стену. Она хотела сказать «нет», но язык прилип к нёбу.
— В тот миг, когда мои пальцы коснулись твоего запястья — что было первичным? Отвращение или любопытство?
— Отвращение, — выдохнула она.
— Ложь. — Его губы дрогнули в тени улыбки. — Я видел твой пульс. Испуг сжимает сосуды. А твои — расширились. Кровь запела. Тихо. Несмело. Но запела.
«Он лжёт, — подумала она. — Он просто хочет, чтобы я поверила в это». Но пальцы сами потянулись к запястью, проверяя пульс. И правда — слишком частый.
— Когда лямка сползла с плеча... что ты почувствовала в то мгновение, прежде чем включился стыд? — Он подался вперёд. Запах мяты и металла ударил в ноздри.
— Холод. Я почувствовала холод.
— И всё?
— Я... не знаю.
— Знаешь. — Его голос стал тише, почти ласковым. — Была лёгкость. Освобождение от чего-то лишнего. Ты просто не хочешь себе в этом признаваться.
Она закрыла глаза. Перед веками заплясали красные круги. И вдруг — да. Он был прав. В тот короткий миг, когда ткань скользнула по коже, а воздух коснулся обнажённого плеча, она почувствовала не только унижение. Странную, неправильную, пугающую свободу. Как будто он не раздевал её — как будто он снимал с неё что-то грязное, чужое, мешавшее дышать.