Хозяин тронул её за локоть.
— Пойдёмте дальше.
Мавка сидела в тени своего фургона, среди вороньих перьев. Птицы сидели на импровизированных насестах — ветках, вбитых в стену. Одна из них — крупная, с блестящим чёрным глазом — проводила Вольскую взглядом.
— Она теряла рассудок, — сказал Хозяин тихо. — Её разум был болен. Здесь он обрёл форму. Птицы помогают ей думать прямыми линиями.
— Ты превращаешь людей в инструменты, — сказала Вольская. Голос прозвучал жёстче, чем она хотела.
— Я даю им форму. — Хозяин не обернулся. — Большинство приходят сюда уже сломленными. Городом. Семьями. Собственной головой. Я не ломаю. Я перестраиваю.
— А она? — Вольская кивнула в сторону фургона, где жил Жвачка. Из-за угла доносились сдавленные хихиканья. — Что ты сделал с девочкой?
Хозяин покачал головой — не отрицая, а скорее сожалея.
— Это не я. Это Жвачка. Он наш… не самый удачный эксперимент. Но он учится.
— Учится ломать детей?
— Учится контролировать. Иногда разница не очевидна.
Вольская почувствовала, как внутри поднимается волна гнева. Но она уже была не той, кто кричит. Она сжала кулак, почувствовала, как ногти впиваются в ладонь, и глубоко вдохнула. Выдохнула.
— Покажите мне ещё, — сказала она.
Он привёл её в ателье.
Дверь открылась без стука. Внутри горели две лампы — одна на столе, другая на полке среди склянок. Воздух был густым: химикаты, лаванда, металл. Аластер стоял у верстака, раскладывал инструменты в бархатные ложементы. Его пальцы двигались с той же методичной точностью, с какой он когда-то вплетал нити в плоть Эвелин.
Эвелин сидела в углу на низком табурете. На ней было чёрное платье — простое, без украшений. В руках — серебряная игла, которую она перебирала, глядя на свет. Увидев Вольскую, она подняла голову. В её глазах не было страха. Не было вызова. Был холодный, спокойный интерес. Как у хирурга, который рассматривает редкий случай.
— Инспектор, — кивнул Аластер, не отрываясь от работы. — Не ожидал.
— Я пришла смотреть.
— Смотреть? — Он повернулся, скрестил руки на груди. Свет лампы упал на его лицо, и Вольская увидела, как блестят его глаза — недобро, настороженно. — На что? Нашу работу? Или нашу грязь?
— Аластер, — мягко сказал Хозяин. — Не начинай.
Тот пожал плечами, но замолчал. Вернулся к инструментам, но его спина осталась напряжённой.
Эвелин встала. Медленно, не спеша, подошла к Вольской. Они стояли близко — ближе, чем Вольская ожидала. Эвелин была выше, её бледное лицо казалось фарфоровым в тусклом свете. На шее, у ворота платья, виднелся бледный шрам — след от зубов.
— Вы боитесь, — сказала Эвелин. Голос её был ровным, лишённым эмоций. — Но не нас. Вы боитесь, что мы правы.
— Я боюсь, что вы потеряли человеческое, — ответила Вольская. Тише, чем хотела.
Эвелин посмотрела на неё несколько секунд. Потом кивнула — медленно, как будто соглашаясь с чем-то, что ей давно было известно.
— Может быть, — сказала она. — Но я обрела нечто другое. Не знаю, как это назвать. Свобода — слишком громко. Сила — слишком просто. Но это что-то.
Она повернулась и вернулась к своему табурету. Села, взяла иглу, поднесла к глазам.
— Я бы не хотела возвращаться назад, — сказала она тихо, глядя на блик металла. — И вы бы не захотели, если бы знали, что там осталось.
Вольская смотрела на неё. На её спокойное лицо, на ровную спину, на руки, которые держали иглу без малейшей дрожи. Она не видела жертву. Не видела безумную. Не видела рабыню. Она видела человека, который выбрал.
Это было страшнее всего.
Они вернулись в шатёр. Сели за тот же столик. Чай давно остыл.
Вольская держала чашку, но не пила. Просто смотрела на тёмную поверхность, в которой отражался слабый свет лампы.
— Зачем вы это делаете? — спросила она. — Зачем показываете мне? Что вы хотите получить?
Хозяин взял её чашку из рук, поставил на поднос. Потом взял её руку. Не спрашивая. Его пальцы легли на её запястье — тёплые, спокойные, без давления. Она могла убрать руку в любой момент. Не убрала.
— Я ничего не хочу получить, Марина, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы увидели. А решение — за вами.
Его большой палец медленно провёл по внутренней стороне её запястья. Нежно. Почти незаметно. Кожа под его пальцем горела.
— Я не буду вас уговаривать, — продолжил он. — Не буду пугать. Не буду обещать. Я просто показываю.
— Показываете, что вы не монстры?
— Показываю, что монстры — те, кто врёт. Себе. Другим. Мы не врём. Мы говорим: боль — это боль, рабство — это рабство, свобода — это выбор. И каждый платит.