Она не убирала руку.
— А я? — спросила она. — Если я останусь — что я заплачу?
Хозяин смотрел на неё. В тусклом свете его глаза казались бездонными — не чёрными, нет, глубокого, тёмного янтаря.
— То, что для вас ценно. Может быть, карьеру. Может быть, покой. Может быть, веру в то, что мир устроен правильно.
— А что я получу?
Он молчал несколько секунд. Потом его пальцы сжались чуть сильнее — не больно, утверждающе.
— Себя, — сказал он. — Настоящую. Не ту, которую сделали обстоятельства и присяга. А ту, которая смотрит на этот цирк и не отворачивается.
Вольская молчала. Ветер снаружи ударил в стену шатра, и бархат глухо загудел, как огромный барабан. Она чувствовала его руку на своём запястье. Чувствовала, как внутри неё что-то сжимается и одновременно расправляется.
— Я подумаю, — сказала она.
— Конечно. Дверь всегда открыта.
Она встала. Он не пытался её удержать. На пороге она обернулась.
— Вы не боитесь, что я приведу людей? С ордером, с оружием?
Хозяин не двинулся с места. Сидел в кресле, крупный, спокойный, как скала.
— Нет, — сказал он. — Потому что вы уже знаете: нас нельзя уничтожить. Можно только понять. Или отвернуться.
Она вышла. Небо наконец разродилось — первые крупные капли ударили по лицу, холодные, тяжёлые. Вольская не ускорила шаг. Шла медленно, подставляя лицо дождю.
В машине она сидела долго, не заводя двигатель. Смотрела, как струи воды стекают по лобовому стеклу, искажая мир снаружи. Ключ в кармане жёг бедро.
Она вынула его. Посмотрела. Простой чёрный ключ.
Потом завела мотор и уехала.
Но дорога вела не домой.
Глава 20. Прикосновение
Она вернулась через три дня.
На этот раз дождь лил с утра, не переставая. Вольская сидела в машине у ворот «Обскуры» и смотрела, как вода течёт по лобовому стеклу, искажая очертания фургонов за ним. Дворник скрипел, но она не выключала его. Тишина была бы хуже.
Ключ в кармане она не трогала. Просто знала, что он там.
В цирке было пусто. Днём, под дождём, он казался брошенным — мокрые полотнища шапито обвисли, опилки превратились в кашу, фургоны стояли с закрытыми дверями. Ни звука, кроме шума воды. Вольская прошла к главному шатру, не встретив ни души. Даже Страж исчез — только цепь лежала на земле, присыпанная грязью.
Хозяин ждал. Он сидел в кресле у низкого столика, перед ним горела всё та же керосиновая лампа. Чайник — другой, медный — стоял рядом, и пар тянулся к потолку.
— Вы вернулись, — сказал он. Не вопрос. Констатация.
— Я вернулась.
Она села на стул напротив, не дожидаясь приглашения. Пальцы сами потянулись к чашке, которую он подвинул к ней. Чай был горячим, чуть горьковатым, с запахом трав, которых она не знала.
— Вы думали, — сказал он.
— Да.
— И что решили?
Вольская поставила чашку на стол. Посмотрела на него. В полумраке его лицо было спокойным, почти отстранённым, но глаза — живые, внимательные. Он не торопил.
— Я не решила, — сказала она. — Я хочу ещё посмотреть.
Он кивнул, как будто ожидал этого.
— Тогда пойдёмте.
Он провёл её не в ателье, не к фургонам. Он вывел её из шатра, под дождь, и повёл в глубь территории — туда, где она ещё не была. За жилыми фургонами, за складскими палатками, в самый конец, где начинался сад.
Днём, под серым небом, он выглядел иначе. Не таинственным — диким. Деревья росли тесно, их ветви переплетались, создавая почти непроницаемый купол. Влажная листва пахла остро, горько, как после грозы. Трава была высокой, мокрой, хлестала по голеням, пока они шли по узкой тропинке.
Хозяин шёл впереди, уверенно, не оглядываясь. Вольская смотрела на его широкую спину, на то, как дождь стекает по его плащу, и думала о том, что не знает его имени. Не настоящего. Того, что было до цирка.
Они вышли на небольшую поляну. В центре стояла скамья — простая, деревянная, почерневшая от времени. Хозяин сел, жестом пригласил её рядом. Вольская опустилась на край, оставив между ними расстояние. Дождь здесь почти не доставал — ветви сплетались так плотно, что вода падала только редкими, тяжёлыми каплями.
— Вы хотели посмотреть, — сказал он. — Смотрите.
Она огляделась. Ничего особенного. Деревья, трава, тишина. Но тишина была не пустой — наполненной. Шелест листьев, редкие капли, их собственное дыхание. Мир без людей. Без законов. Без присяги.
— Почему вы остаётесь здесь? — спросила она. — Вы могли бы быть кем угодно. Где угодно.
— Мог бы, — согласился он. — Но здесь я тот, кто я есть. Не тот, кого сделали обстоятельства. Не тот, кого видят другие.
— А кто вы на самом деле?
Он повернулся к ней. Дождь стекал по его лицу, но он не вытирал его. Капли застревали в морщинах, в складках у глаз.