В участок она вернулась к вечеру. Дождь наконец прекратился, небо очистилось, но солнце уже садилось, и тени были длинными.
Ирвинг стоял у окна её кабинета. Увидев, как она вошла, не удивился.
— Вы пропали на полдня, — сказал он.
— Проверяла информацию.
— Какую?
Вольская села за стол. Включила компьютер. Экран засветился голубоватым светом, и она смотрела на него, не видя.
— По делу цирка, — сказала она. — Ничего нового.
Ирвинг подошёл ближе. Остановился напротив, опёрся руками о столешницу. Его лицо было серьёзным, почти хмурым.
— Марина, я знаю вас десять лет. Вы всегда были лучшей. Но сейчас... — Он покачал головой. — Вы выглядите так, будто не спите. Будто вас что-то грызёт изнутри.
— Я в порядке.
— Вы врёте. — Он сказал это спокойно, без злости. — И я не знаю, почему. Но я знаю, что это связано с тем цирком.
Вольская подняла на него глаза. Хотела сказать, что всё под контролем. Что она просто устала. Что завтра будет новый день. Но слова застряли в горле.
Ирвинг ждал. Потом выпрямился.
— Если вам нужна помощь — скажите. Если нет — приходите в себя. Отчёт я подписал. Завтра выходной. Возьмите паузу.
Он вышел, закрыв за собой дверь.
Вольская осталась одна. Она смотрела на экран, где мигал курсор в пустом документе. Потом перевела взгляд на верхний ящик стола. Там лежала шкатулка. Она знала это, хотя не открывала.
Встала. Подошла к окну. Улица внизу была мокрой, отражала огни фонарей. Люди шли по своим делам, не зная, что в нескольких километрах отсюда есть сад, где время течёт иначе.
«Вы устали», — сказал он. «Я вижу».
Он видел. С первого взгляда. Как никто другой.
Ночью она не спала снова. Лежала на спине, глядя в потолок. В квартире было тихо — слишком тихо. Обычно её это не беспокоило. Одиночество было её союзником, её оружием. Она научилась быть одной задолго до того, как надела форму.
Но сейчас тишина давила.
Она встала, прошла на кухню. Налила воды. Не пила — смотрела на стакан, на свет, отражающийся от поверхности. Потом поставила на стол, прошла в прихожую. Пальто висело на вешалке. Она сунула руку в карман. Ключ был там.
Вольская вынула его. Маленький, чёрный, ничем не примечательный. Положила на ладонь. Металл был холодным, гладким. Ни царапин, ни гравировки. Просто кусок железа, выточенный на станке.
Она сжала его в кулаке. Края впились в кожу, оставив красные полосы.
«Дверь всегда открыта», — сказал он. Не «когда решите». «Всегда».
Она положила ключ на тумбочку в прихожей. Рядом с ключами от квартиры. Среди обыденных вещей — связка, брелок, пластиковая карта доступа в участок. Ключ от цирка смотрелся чужим, почти неприличным. Как обнажённое тело в очереди за хлебом.
Она ушла в спальню. Легла. Закрыла глаза.
Перед её внутренним взором снова был сад. Дождь. Его пальцы на её запястье.
Она заснула только под утро.
Проснулась от того, что звонил телефон. На экране — незнакомый номер. Она не взяла. Через минуту пришло сообщение: «Жду вас сегодня. Вечером. Не бойтесь».
Вольская смотрела на экран. Пальцы не двигались. Она не удалила сообщение. Не ответила. Оставила телефон на тумбочке и пошла в душ.
Вода была горячей — почти обжигающей. Она стояла под струями, чувствуя, как капли бьют по спине, по плечам, по лицу. Закрыла глаза. Представила, что это дождь. Что она снова в саду. Что он рядом.
Открыла глаза. Вода текла по лицу, смешиваясь со слезами — или ей только казалось.
Она оделась просто — чёрные брюки, белая рубашка, пиджак. Без формы. Без знаков отличия. По дороге заехала в кафе, взяла кофе с собой, пила на ходу, не чувствуя вкуса.
К цирку подъехала за час до заката. Солнце висело низко, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона. Дождь давно кончился, земля подсохла, и опилки больше не хлюпали под ногами.
Страж был на месте. Увидев её, кивнул.
— Он в саду, — сказал вместо приветствия.
— Я знаю.
Она прошла мимо. Не к шатру — к задней части территории, туда, где начинались деревья. Тропинка была влажной, но не скользкой. Листья блестели в лучах заходящего солнца.
Он сидел на той же скамье. Один. Без чая, без книги, без лампы. Просто сидел, глядя вверх, на переплетающиеся ветви.
— Я знал, что вы придёте, — сказал он, не поворачиваясь.
— Вы прислали сообщение.
— Это не был приказ. Это было приглашение.
Она села рядом. На этот раз — ближе. Расстояние между ними сократилось до вытянутой руки. Он не двигался.
— Я не знаю, что я здесь делаю, — сказала она.
— Вы здесь, потому что не можете быть в другом месте. Потому что дома вы думаете о нас. В участке вы думаете о нас. На улице, в машине, в душе — вы думаете о нас.